Мартин-Плейс
Шрифт:
— Во всяком случае, я убежден, что это не та карта, на которую захочет ставить банк.
Риверс поморщился.
— Банк никогда ничего не ставит на карту, Арнольд. Это один из тех моральных принципов, соблюдения которых мы требуем неукоснительно. И как доказывает опыт, это весьма выгодно.
Типичный иронический выпад, подумал Рокуэлл и оставил его без внимания, так как ему меньше всего хотелось заниматься словесным фехтованием.
Он пошел напролом:
— Почему крах американской биржи должен повлиять на стабильность экономики нашей страны?
Риверсу эта фраза показалась вымученной и несколько
— Другими словами, почему мы должны страдать за чужие ошибки?
Рокуэлл молча ждал. Нет, он не даст вовлечь себя в теоретические рассуждения. Сюда он пришел узнать факты, и он их узнает. Догадавшись, о чем он думает, Риверс сказал:
— Только по той причине, что крах американской биржи означает сокращение мирового рынка сбыта. Основа нашей экономики — сельское хозяйство, и она может устоять, только если устоит наша шерсть. Беру на себя смелость предсказать, что по мере сокращения наших ресурсов покупательная способность будет падать и дальше, а с ней уменьшатся и те возможности производства, которые у нас есть. — Он пожал плечами. — Это порочный круг.
— Но это в той же мере и порочное пораженчество, Берни, то есть, конечно, я имею в виду не ваши слова. Ведь должен же быть какой-нибудь выход. Неужели мы настолько разобщены, что не можем объединиться даже в такую минуту?
Банкир закурил и пододвинул папиросницу к Рокуэллу. Слава богу, он вовсе не чувствует себя обязанным взваливать на себя подобную ношу.
— Я не способен, как вы, превращать это в личную проблему, — сказал он. — Я вижу только конкретную сегодняшнюю реальность. Она помогает мне смотреть фактам в лицо. И один из этих фактов таков: мы вынуждены будем проводить политику, которая потребует, чтобы мы сохраняли то, что имеем. Ни с чем не считаясь.
— То есть, Берни?
— Ни с чьими интересами, кроме наших собственных, — невозмутимо ответил Риверс. Он наблюдал, как лицо Рокуэлла становится все более хмурым. Скоро, подумал он, гора содрогнется и выплюнет камешек.
— Мне известны экономические теории, касающиеся современной ситуации, — сказал Рокуэлл, наклоняясь вперед. — Кроме того, я знаю, что мы отвечаем за благополучие и процветание нашей страны. И мне хочется спросить: неужели мы настолько трусливы, что поставим собственную безопасность выше национальных интересов? — При последних словах он повысил голос и хлопнул рукой по столу.
Ответ был настолько очевиден, что Риверс лишь с трудом скрыл раздражение.
— Дело в том, что национальные интересы — это мы. Во всяком случае, нас ими считают. Мы держимся на поверхности — и вся страна тоже; мы тонем — и страна тонет.
— Но мне кажется, что мы-то держимся на поверхности, а страна тем временем тонет! — резко перебил его Рокуэлл.
— Такая точка зрения абсолютно недопустима!
Этот неожиданный догматизм, столь не вяжущийся с характером его друга, еще больше рассердил Рокуэлла.
— Что бы вы ни думали, Берни, на нас возложена миссия руководить страной, и мы обязаны знать, куда идем. Страховое учреждение, возможно, не производит столь внушительного впечатления, как банк, но я заявляю, что влияние его не менее велико. Вы же говорите так, будто
мы — крепости с запертыми воротами, ничем между собой не связанные.Риверс поглаживал щеку, словно опасаясь нащупать прыщик на гладкой коже.
— Связь между нами должна быть доходной, Арнольд, или ее следует порвать. Разумеется, подобное условие не может не создавать аномалий в сфере принципов и идеалов.
Цинизм этих слов вызвал у Рокуэлла дрожь раздражения. Сама беспочвенность подобного цинизма уже оправдывала его собственную точку зрения. Как может человек, занимающий такое положение, как Берни, стоять в стороне от основного течения, высматривать выгодные возможности и пользоваться ими, нисколько не заботясь о том, что на нем лежит огромная ответственность?
А банкир думал: «Его трагедия в том, что он отказывается признать себя всего лишь орудием сил, более значительных, чем он сам. Это комплекс государственного деятеля, похмелье, оставшееся с тех дней, когда перед ним открывались более широкие перспективы».
— Я знаю, вы считаете, что это просто заговор, — сказал он, — и ждете, чтобы я его разоблачил. А может быть, и покончил с ним. — Он покачал головой. — Такая задача не по силам моему воображению. Я не ответствен за противоречие интересов, присущее нашему обществу. Я же всего только орудие одного из этих интересов. — И добавил сухо: — Как и вы.
Внезапно стол сотрясся под тяжелым кулаком Рокуэлла.
— Я это отрицаю! Я не желаю быть причастным к этой… к этой национальной шизофрении!
Риверс досадливо поежился. Ему всегда нравилось фехтование с Рокуэллом, и до этого дня их отношения строились на основе компромисса. Но сегодня упрямство его собеседника граничило с прямым невежеством. Рокуэлл выдвигал предрассудок в качестве неопровержимого аргумента в пользу безнадежного дела. И ему отчаянно захотелось сокрушить этот беспочвенный идеализм, эту мощную стену, которой управляющий «Национального страхования» огородил свое «я».
— Интересное определение, — сказал он. — Национальная шизофрения. Но могу вас заверить, что ничего подобного не будет. Всем секторам общества придется пойти на жертвы. И мы позаботимся, чтобы нация была поставлена в известность о тех жертвах, которые принесем общему делу мы.
Рокуэлл с яростью поглядел на него.
— Подобное лицемерие превосходит все пределы, и вы это понимаете.
— Разумеется, иначе я был бы идиотом. Но нашей стране придется обойтись подобием истины, а не самой истиной. Несомненно, это временный этап, но, пока он длится, общество будет вынуждено согласиться на наши условия — иначе оно не сможет выжить. Мы объявим нищету добродетелью, ложь — честностью, бессмысленные жертвы — героизмом. И я склонен думать, что вам придется смириться с этим, хотите вы того или нет.
Рокуэлл молчал, закрыв лицо руками. Берни знает. Как и Льюкас. Что ему остается делать? Он пришел сюда, чтобы задать вопрос, и уже получил на него ответ. Ста двадцати тысяч нет. Как он сумеет объяснить, зачем были израсходованы эти деньги? Это был жест веры? Но веры во что? В возвращение к здравому смыслу после припадка безумия? Но тогда будет уже слишком поздно возмещать то, что он потерял. Так что же все это означает? Конец его карьеры? Он опустил руки и посмотрел на своего друга по ту сторону стола.