Чтение онлайн

Потная и заляпанная грязью, в промокших насквозь башмаках, она подбежала к дверям Совета. Возле особняка стоял грузовик. Тяжёлые двери были распахнуты настежь. Марийка увидела тускло освещённый вестибюль. На подносе, который держал в лапах медведь, горела свеча. В полумраке суетились люди. Они выносили какие-то пакеты, ящики, папки с бумагами. Среди них Марийка увидела и Сашу, одетого в перетянутую ремнями солдатскую шинель.

– Саша! – бросилась к нему Марийка. – Большевики уходят? Это правда? И ты с ними уйдёшь?

– Да,

Он погладил её по волосам, похлопал по плечу. Марийка заплакала.

– Говорю тебе – ненадолго, – сказал Саша. – Я вернусь.

Марийка уцепилась за Сашин рукав:

– Возьми и нас с мамой.

– Невозможно, Марийка. Беги-ка лучше домой. Прощай, девочка, будь здорова…

Саша поцеловал Марийку а исчез в темноте. Марийка поплелась домой.

Теперь она шла потихоньку, еле волоча ноги.

На лестнице и в коридоре было темно и душно. Поля ещё не вернулась от дворничихи. Марийка быстро разделась и, оставив у порога мокрые чулки и башмаки, юркнула в постель.

Она вся дрожала и старалась ладонями растереть и согреть свои холодные, как лёд ноги. Наконец пальцы немного потеплели, и Марийка уснула.

Среди ночи грохнул взрыв, потом другой, третий… Марийка проснулась и села на койке.

– Мама! Я боюсь, мама…

Поля, одетая, стояла возле окна и смотрела во двор через форточку. Где-то возле реки опять разорвался снаряд.

– Ох, горечко-горе… – сказала Поля и, помолчав, добавила: – Вчера на вокзале один человек рассказывал: что на Харьковщине делается – прямо страх. Весь хлеб на селе забрали, селян порют, вешают… Только-только народ вздохнул легче, новую жизнь увидел, и вот опять…

Назавтра в город вступили оккупанты и гайдамаки.

Докторша, меховщик Геннинг и ещё несколько жильцов дома Сутницкого стояли у ворот, смотрели на проходящие войска. Шли солдаты в железных касках, в голубовато-серых шинелях, с серыми мешками за спиной; за ними грохотали по мостовой серые повозки и кухни, обляпанные грязью.

Лица у солдат были усталые, обветренные, тоже какие-то серые; тянулись батальоны гетманских войск, одетые в синие жупаны, новые сапоги и барашковые папахи. За ними снова рота за ротой шли регулярные части оккупантов, грохотали пушки, цокали копытами лошади. У многих лошадей поверх сёдел были прикреплены пулемёты. Под каждый пулемёт был подложен серый коврик.

– Вы видите, коврики! Какая аккуратность! – восхищалась Елена Матвеевна.

– Ну, эти настоящие! Они уж наведут порядок! – говорил сияющий Геннинг.

Марийка стояла в глубине двора рядом с матерью, печником, плотником Легашенко и Липой. Они выглядывали на улицу через решётчатый забор.

– Сколько их, идолов! – сказала Липа. – Конца-краю не видать…

Все молчали. Подошёл дворник, постоял и сказал, ни к кому не обращаясь:

– Вот тебе и акупацыя! Дождались… Вывезут весь хлеб, да ещё и шомполами угостят…

– Ну и времечко! – вздохнула Поля.

– Эх,

– Это ещё бабушка надвое сказала, – пробормотал Полуцыган и сплюнул в сторону.

На улицах появилась нарядная публика, дамы и офицеры. Открылись кинематографы и рестораны.

Вернулся жандармский полковник Шамборский. Во дворе говорили, что он теперь опять вошёл в силу – служит в контрразведке и люто расправляется с большевиками.

Как-то в погожий весенний день Марийка с Машкой отправились бродить по городу.

У расклеенных приказов толпились люди, молча перечитывали серые, ещё не просохшие бумажки и расходились в разные стороны.

Глазея по сторонам, девочки прошли вдоль главной улицы. В витрине кондитерской «Ренесанс» был выставлен огромный затейливый торт, весь разукрашенный цветами из крема, цукатов и марципана.

Марийка и Машка прижались носами к витрине.

– Гляди, красота какая! – зашептала Машина. – Эх, попробовать бы! Мне бы хоть один разочек лизнуть вон ту розу из жёлтого крема…

– А мне бы розовенькую.

Распахнулась дверь кондитерской, на улицу высунулась толстая седая хозяйка в кружевном чепчике.

– Что вы тут топчетесь, пошли вон! – прикрикнула она на девочек.

Машка высунула ей язык и, отбежав подальше, крикнула:

– А вам жалко? Ну и подавитесь своим тортом!

Дальше шли молча. Марийка заговорила первая:

– Гонют! А при большевиках нас никто не гнал. Я вон даже в Совет ходила к Саше-переплётчику и то ничего.

– Сравнила тоже – при большевиках. Большевики небось наша власть, рабочая…

– Где-то теперь наш Саша? – вздохнула Марийка. – Живой ли?

– А хорошо, что он удрал, – сказала Машка: – гайдамаки ему спуску бы не дали…

Девочки не заметили, как вышли на окраину города и очутились возле Сампсониевского монастыря. Из-за каменной монастырской ограды слышались пьяные песни и ружейные выстрелы.

– Что это? – спросила Марийка.

– Гайдамаки захватили монастырь. Дед говорил, что где-то тут рядом, за свалкой, они и расстреливают.

– Ой, страшно! Пойдём домой.

– Погоди. Раз мы уж сюда забрели, давай поищем на свалке черепки.

На свалке пахло дохлятиной и гнильём. Дымились на солнце кучи навоза. Внизу, под горой, синел разлившийся Днепр.

Марийка и Машка бродили по свалке и выковыривали палками обломки фарфоровой посуды. Если черепки отмыть от грязи, ими можно играть, как с куклами. Большие черепки будут папы и мамы, маленькие – будут дети. Свалка одним концом упиралась в высокий забор. Когда девочки приблизились к забору, они услышали голоса и ржание лошадей.

Любопытная Машка нашла в заборе щель и прильнула к ней глазом.

– Марийка, Марийка! – испуганно замахала она руками. – Иди скорей, посмотри!…

Марийка заглянула в щель.