Листопад
Шрифт:
– А ты видел их хоть раз?
Старик Прокудин лишь пожал плечами.
– А что же ты говоришь? Разве веришь в них?
– Не верю. Но против поверия не иду.
– А у меня дома есть книга, - доверительно и горделиво сказал Митя, все колдовство объясняется. И поверия тоже. Я вам принесу ее. Нет никаких ведьм. Сказки все это.
Старик хитровато улыбнулся:
– Без сказок, мил человек, видимо, и жить было бы скучно. Возможно, ведьмы шабаш и не устраивают, но приходить-то приходят...
2
От просек и оврагов повеяло прохладой.
Старик Прокудин вышел на крыльцо и стоял, пока не отшумел ливень. Алые лучи
"Фли-у!.. Фли-у!.."
"Курлы-курлы!.." - ответили из болота журавли.
И все вокруг ожило, засвистело...
На дорогу из еловой заросли выскочил Митя. Он был в плаще, сапогах.
– Ты что так нарядился? Дождя больше не будет. Вон какое небо, что океан-море.
– Ты, дедушка, угадал. И холод был, и дождь, - сказал Митя.
– Мой барометр еще не подводил, - и старик хитровато подмигнул.
– Вот сейчас четыре часа дня...
Митя отвернул обшлаг плаща и взглянул на ручные часы. Стрелки показывали четыре часа пять минут.
– Здорово!
– не выдержал он.
– Что здорово?
– Время узнаешь. Как это?
– Коли одну грибную тайну открыл, то придется теперь открывать и другую. Только потерпи немного.
3
– Ты что молчишь? Аль кто язык отжевал? Коли пришел ко мне домой говори, - Прокудин сердито смотрел на Костю.
– Дедушка, на душе скверно. Наташу Буравлеву с Маковеевым в лесу встретил, - и голос его сорвался.
– Так-так, ясно. Любишь ты ее, видать. Тяжко тебе, понимаю. Любовь-то, мил человек, она и богатыря заставляет плакать...
Старик задумался, должно быть, о чем-то своем.
– А слышал ли ты, мил человек, про Большое сердце?
– вдруг заговорил он.
– Сказка такая есть. Слыхал я ее от одного хорошего человека, когда был еще молодым. Вот и храню ее столько лет!..
Прокудин поглубже подвинулся на скамейке, наклонился и положил руки на колени. Лицо его стало строгим.
– Большое сердце, мил человек, бывает у больших людей. И чем больше это сердце, тем и больше сможет уместиться в нем любви к людям. Очень давно, когда еще не жили наши деды и прадеды, был человек с таким вот большим сердцем, и мог он любить всякого, кто к нему обращался за помощью. Легко он раздавал сердечное добро. И вот однажды по неосторожности отдал он свое Большое сердце в руки красавицы. А у этой девицы-то сердце было настолько маленькое, что в нем могла поместиться лишь любовь к себе.
Красавице трудно было удержать Большое сердце. Оно билось и жило для всех людей. Бросить бы ей его, да бросить было жалко. Тогда она решила: "Зачем мне такое Большое сердце? С ним трудно! Пусть оно будет поменьше".
И стала отрывать от него маленькие кусочки и бросать их на землю. Люди подбирали эти кусочки и прятали на груди. Они грели людей и в холод и в горе.
Девица смеялась: "Берите! Берите!.. Мне не жалко!.."
А Большому сердцу было больно. Ему бы вырваться из рук, но не могло оно этого сделать. Любило. И даже тогда, когда руки девицы рвали: его на части.
Вот и таяло Большое сердце на глазах.
Однажды эта красавица так рассердилась, что вскричала: "Зачем мне такое сердце? Без него совсем будет легче! Зачем мне любовь, которая надоела?.."
И она бросила его об землю...
Сердце глубоко ушло в землю. И теперь там, под землей, бьется трепетно это сердце. Хоть и окаменело оно, а брось в печку - тепло
людям дает... Говорят, что в уголь оно превратилось.– А что же стало с той красавицей?
Прокудин не без любопытства взглянул на Костю. И в глазах вспыхнули лукавые огоньки.
– Недолго она радовалась свободе. Поняла - не может жить без Большого сердца. Легкая жизнь, мил человек, всегда скучна. Люди часто начинают ценить чужие сердца лишь тогда, когда теряют или разбивают их. Вот и она решила снова вернуть к себе Большое сердце. Думала, для этого лишь достаточно отнять у людей кусочки, которые когда-то сама расшвыривала. Да запамятовала, кто поднимал их.
Старик поскреб пятерней спутанные на голове волосы. Глаза его неожиданно озорно вспыхнули, по-молодому заблестели.
– Тебе бы надо не издали на Наташу-то поглядывать, а хватать в охапку и тащить...
– и он, крепко сжав кулак, взмахнул им.
– Девки не любят, когда возле них только ходят да вздыхают... Вот и упустил ее. А теперь тебе лишь остается ждать, пока сам Маковеев отойдет от нее. А он обязательно отойдет. Не нужна она ему...
Костя с опаской покосился на него и смущенно проговорил:
– Я не могу так сразу-то, дедушка. А вдруг еще хуже будет...
Глаза у Прокудина сразу же потухли. Из груди вырвался тяжелый вздох.
– И со мной так было, - неожиданно признался он.
– Тогда мне не было еще и девятнадцати.
– Лицо его ожило, на обветренном лбу разгладились морщинки.
– Ты Оську Воробья, конечно, не помнишь? Нет?.. Не мужик был, а кряж дубовый. Лапища, что у медведя. Бородища черная, глаза круглые, как у филина. Детей пугали им. Во всем лесу такого не было. А человек - душа был. Балагур, куда там, хлебом не корми. Особо по бабьему делу. Пришлось мне на его обходе как-то дрова пилить. Бывало, начнет рассказывать - аж рот разинешь, все бы и слушал его, бестию. Как-то и говорит он мне: "А ты, Трошка, девок не бойся. С первого разу хватай ее и - баста. Она и пищать будет, а ты знай свое дело. Бабы, они смелых и сильных обожают. Только никогда не обманывай девку. Обманывать человека - самое худое дело..." Да не мог я поступать так. Не такому человеку эту науку давали. Я тогда в Осеневе жил. Беднота одолевала. Две зимы и два лета мурыжил лучевкой. Как волк, не вылезал из леса. А пришел домой... Те, что были от горшка два вершка, - под потолок вымахали. Глянул на соседку Аниску, скажу тебе глазам не поверил. Была маленькая, худенькая, а стала - кровь с молоком! Мы с ней да с Гаврюхой Дубилиным, дружком моим, вместе в Сосновку в церковноприходскую школу ходили, к попу на поучение. Все помнится. Будто все это вчера было. Вот идем однажды, а Гаврюха толкает меня в бок и шепчет: "Давай с Аниской чудо сотворим. Отнимем сумку с книгами и набьем ее лягушками. Пусть несет домой. Вот потеха будет".
Не хотелось мне в таком деле участвовать. А отказать не смею засмеет потом. Пришлось поддержать его. Аниска кричит, слезами заливается, а Гаврюха знай свое, посмеивается.
Принесла Аниска лягушек домой, книги с тетрадками все попортила. Меня за это мать так отхлестала веревкой, что с неделю ел стоя. Так вот, к той поре, когда я в лес на заработки стал ходить, выросла Аниска. Ростом вытянулась почти с меня. Лицо румянилось, как утреннее облачко. Косы густые, длинные, чуть ли не достают до пят. А глаза большие, чистые, как два лесные озерка. А когда шла она, то казалось, не касаются ее ноги земли, по воздуху словно плывет. Нет, теперь красавиц таких не сыщешь.