Листопад
Шрифт:
Буравлев опустил голову, задумался. В словах Марфы была та самая правда, которой он боялся.
Марфа шагнула в сени и вскоре вернулась с чистым полотенцем и мылом.
– На-ка умойся, - сказала она.
– Только на меня обиды не держи. Не плохого тебе желаю. Степану Степанычу сколько говорила, только фыркает, на том все и кончилось.
– Где он сейчас?
– Скоро вернется. Веников попросила наломать. А то сидит как чумовой. Жалеть-то при жизни надо.
– Прижав к бедру таз с выстиранным бельем, Марфа пошла к перекинутой от дерева к дереву веревке.
Умывшись,
Буравлев испытывал странное чувство. Иные цветы от жары и пыли уже пожухли и облетели, а другие еще только распустились, еще нежились на солнце, будто и зной и пыль для них ничего не значили. И он подумал, что нечто похожее сейчас происходит с этой вот женщиной: силы жизни в ней борются с увяданием, с болезнью. В цветах повторяется судьба той, кто посадил их и вырастил...
К дому подошел Ковригин. Он бросил в угол охапку наломанных березовых веток и, хмурясь, спросил:
– Ты по делу или так?
– В гости пришел. А что?
– отозвался Буравлев.
– Без водки гостей не принимаю.
– Ковригин шагнул на середину крыльца, резко повернулся: - Если же чуткость оказывать пришел, так она мне без надобности. Жалости не признаю.
– Ты гордый, знаю.
– Человек я, а не какая-нибудь там букашка-таракашка, - голос Ковригина звучал глухо, отрывисто, будто он только что преодолел большой подъем в гору и никак не мог отдышаться.
– Кто мне заменит ее?..
– Никто, - заметил Буравлев.
– Но в одиночку люди не живут. На то они и люди. Деревья и то скопом растут.
– Я привык так...
– Ты один, Степан Степанович, еще не был. Вокруг тебя всегда были люди. Но сейчас отгораживаться от людей ты просто не имеешь права.
– Ага, на миру, дескать, и смерть красна. Слыхал такое!
– Про смерть ничего не скажу, - пожал плечами Буравлев.
– Некогда о ней думать. Дел много.
– Смерти я не боюсь. Не раз она локтем задевала меня. А теперь, может быть, с радостью встречу ее: смертушка, возьми меня.
– Глупость, выброси из головы... Придет время - все там будем. Обойденный ею никто не останется. А сейчас, коли дана тебе жизнь, пользуйся ею сколько можешь. За работой да хлопотами все невзгоды забываются. Люди в любую минуту тебе помогут. Вон пришла же Марфа Филипповна. Будет нужно - и другие придут.
– Утешать ты, оказывается, мастак. Тебе бы бабкой...
– но, перехватив недобрый взгляд лесничего, Ковригин осекся.
– Не обижайся, я спроста. Дай-ка закурить...
И он присел к Буравлеву. Посидели, покурили.
– Должность у тебя такая, - неожиданно сказал Ковригин.
– Лесная... Потому ты и отзывчивый. А я думал, что не придешь.
Буравлев заулыбался, дружески хлопнул Ковригина по плечу:
– Отдавай Марфе Филипповне свои березовые ветки
и пойдем к сезонникам. Посмотрим, как они там...2
Буравлев и Ковригин остановились у порога. Грохот и скрежет магнитофона оглушил их. В комнате плавали облака табачного дыма, на расставленных вдоль стен кроватях лежало несколько парней и с наслаждением сосали сигареты. У зеркала вихлялся, дрыгал ногами низкорослый брюнет с маленькими рыжеватыми усиками.
– Вы что, ребята, чертей глушите?
– остановясь у порога, громко спросил Буравлев.
– Обыкновенный шейк, - насмешливо ответил тонкий, как шест, блондин. На нем была немыслимо пестрая импортная рубашка и непомерно узкие брюки джинсы, расшитые у бедер желтыми и красными нитками.
Буравлев подмигнул Ковригину.
– Ты что, молодой человек, в швейцары готовишься?
– А вы, простите, кем являетесь?
– скосив глаза, ухмыльнулся брюнет.
– Законоучитель? Проповедник? Представитель общества "Знание"? Или просто, извините, нашему тыну двоюродный плетень?
– Брось паясничать!..
– крикнул Буравлев.
– Я - лесничий! Коли у тебя эта шарманка память вышибла.
Со всех сторон послышался смех.
Буравлев сел на первый попавшийся стул, а Ковригин пристроился у стола, враждебным взглядом окинул приземистую фигуру брюнета и, кивнув в сторону магнитофона, приказал:
– Выключи эту штуковину!..
Кое-кто из парней, побросав на пол недокуренные сигареты, недоуменно переглянулся.
Буравлев же, увидев пустые бутылки, заметил:
– А посуды-то горы...
– А вы что, чекушку принесли?
– раздался из дальнего угла голос.
– Внимание!
– поднял руку брюнет.
– Сейчас, дорогие товарищи, мы услышим лекцию о вреде алкоголя. Начинайте, папаша.
– Хм, остроумно! Нет, не то, - усмехнулся Буравлев.
– И я, бывало, выпивал. Помню, по сто граммов ежедневно. Так называемых "наркомовских". На войне это было. А там, сами знаете, в земле приходилось жить - в грязи да сырости. Так вот и "принимали".
– Для храбрости, значит... Ну что? Помогало?
– Храбрость... она разная бывает, - не обращая внимания на реплику, продолжал свою мысль Буравлев.
– Что понимать под ней? Выпивку? Бывает, надо и выпить. С устатку, например. Или промерз. Но бывает и во вред. Вот вчера кое-кто возле магазина в Сосновке перед женщинами и детишками представление устраивал. Словечки отпускал такие, что я бы сказал...
Посыпались насмешливые голоса:
– Ну что привязались? Лес валим, чего еще?
– Он воспитывать пришел...
– Что-то не слышу аплодисментов...
Ковригин побледнел.
Буравлев придержал его рукой, встал и, перебивая разноголосицу, строго сказал:
– Чтобы через час навели полный порядок здесь. Ясно? И еще; без моего разрешения теперь в село не ходить.
3
Поблекли огненные всполохи вечерней зари. Буравлев не торопился домой. Сидя за столом у Ковригина, маленькими глотками отпивал густо заваренный чай. От растекшегося по телу тепла и от разговора лицо его заливалось румянцем.