Ликвидация
Шрифт:
Он замолчал. Молчал и Давид, слушая птицу, все еще повторявшую свой урок в зарослях шелковицы. Из медальонов на надгробиях весело смотрели на него родители Марка. На карточках они были молодыми.
– Ты все еще… чувствуешь шо-то?
– Чувствую, - медленно отозвался Марк.
– Хотя и не могу объяснить т-тебе - что именно…
– Чего ты тогда решил… стреляться? А?… С какой дурости?
Марк коротко улыбнулся.
– Д-действительно д-дурость. Нашло… Не обращай внимания.
– Он взялся сильной рукой за ржавую металлическую калитку, та жалобно скрипнула.
– А за Арсенина т-ты п-переживаешь не зря. Не
Кречетов шел по коридору УГРО, все еще продолжая машинально вертеть в руках черный шнурок, на котором он показывал Гоцману самурайский узел. Пальцы крутили и мяли черную веревочку, придавая ей самые причудливые очертания. У дверей кабинета Гоцмана майор, спохватившись, усмехнулся: «Вот привязалось же…» И сунул шнурочек в карман брюк.
Гоцмана в кабинете не было, зато присутствовал майор Довжик. Он почти шепотом, массируя левой рукой перебинтованную голову, допрашивал горько плачущую девочку лет двенадцати.
– И что они у тебя взяли?
– Сережки!… - рыдала девочка, размазывая слезы по щекам.
– Трофейные, папа из Вены привез!… Мама мне голову оторвет…
– Не оторвет, - поморщился Довжик, - мамы добрые… Сколько их было?
– Сережек?
– всхлипнула девочка.
– Нет, - с трудом сдержался Довжик.
– Грабителей…
– Михал Михалыч!
– окликнул с порога Кречетов.
– А где Гоцман?
– Не знаю, не появлялся… Так сколько их было?
– Двое, - прохлюпала носом девочка.
– А Якименко где?
– поинтересовался Кречетов. Ответить Довжик не успел, потому что девочка внезапно подпрыгнула на стуле с радостным криком:
– Я вспомнила!… Один такой вот, высокий, рот на сторону кривил…
Довжик швырнул на стол карандаш, страдальчески сжал виски:
– Девочка, не кричи, у меня очень болит голова!… Товарищ майор, - подчеркнуто официально обратился он к Кречетову, - где Гоцман, я не знаю, и где Якименко, тоже не знаю… Девочка, сядь вон там и напиши, кто как выглядел. Я тебя очень прошу!… Вот тебе карандаш и бумага…
Кречетов подсел к столу, потянул к себе протокол, который заполнял следователь.
– Михал Михалыч, иди-ка ты домой, - сочувственно проговорил он, глядя на бледное, осунувшееся лицо Довжика.
– Я тебе разрешаю.
В ответ тот неприязненно дернул губами.
– Мы, между прочим, в одном звании. И в вашем разрешении я не нуждаюсь…
– Михал Михалыч, ты чего?
– обескуражено улыбнулся Кречетов.
– Товарищ майор, я работаю, - подчеркнуто сухо отозвался Довжик и демонстративно повернулся к девочке, мусолившей во рту чернильный карандаш: - Так как, ты говоришь, они выглядели? Один высокий и кривил рот, а второй?…
Кречетов, хмыкнув, направился к выходу из кабинета. Взялся за ручку двери и, по-прежнему улыбаясь, произнес:
– Придет Давид Маркович, скажите, пожалуйста, что я его искал.
– И после паузы с нажимом добавил: - Товарищ майор.
Давид проводил Марка до дома. Галя настояла, чтобы Гоцман пообедал у них, и сопротивляться он не стал. После горохового супа и жирной свиной тушенки потянуло в сон. Чтобы отогнать его, Гоцман решил пройтись пешком до Привоза - все равно надо было купить кураги. И, шагая улицами, думал, безостановочно думал над тем, что сообщил ему полковник Чусов. И еще вспоминал исчезнувшего слепого старца из 22-й
квартиры, который умел предвидеть будущее. Настолько свой, что никто даже и подумать не может - так он сказал… И выходил этот человек из дверей управления… Но куда же, куда пропал Арсенин? Неужели единственным воспоминанием о нем останется эта вот курага, которую он только что купил во Фруктовом пассаже?…Нора была дома, стирала. Чтобы окончательно прогнать сон, Давид вымылся под струей ледяной воды, надел чистую рубашку. Закурил и сел на нижней ступеньке лестницы, продолжая думать о том, что неотвязно преследовало его последние дни. Нет слов, идея, которая внезапно пришла ему в голову на Привозе, когда он расплачивался за курагу, может сработать. Надо только убедить Чусова и… Жукова. От командующего округом тут зависит все. А если он не согласится?… Ну, тогда придется рубить верхи, оставляя корни в земле. А корни ведь цепкие, они могут прорасти снова, многие годы спустя… И что будет тогда с его городом?… Его страной?… И он неожиданно вспомнил Марка, его слова: «Ну это все равно как если бы часовой оставил пост в крепости, которую до него охраняло много-много поколений солдат. Просто потому, что ему надоело».
Нет. Кто угодно - как угодно. А он, Давид, свой пост не оставит, хоть и очень, очень устал, честное слово…
От этих мыслей его отвлек тупой, тяжкий перестук копыт, с которым мешалось четкое цоканье дамских каблучков. Почти одновременно во дворе, где жил Гоцман, появились запряженная парой мощных чалых кладруберов биндюжная телега и рыхлая, много повидавшая на этом свете, хотя и не совсем смирившаяся со своими неудачами дама. Телега, ведомая братьями-близнецами Матросовыми, прогрохотала к крылечку домика дяди Ешты, а дама близоруко сощурилась в сторону Гоцмана.
– Эммануил Гершевич?
– произнесла она не вполне уверенно.
– Почти, - кивнул тот, выбрасывая окурок в мусорное ведро.
– Давид Маркович.
– А где живет Эммануил Гершевич?
– Эммик!
– громко позвал Гоцман.
Эммик возник на галерее незамедлительно, словно ждал своего выхода. На нем был шикарный светлый костюм с хорошо знакомым Гоцману ядовито-оранжевым галстуком. Эммик поздоровался с Давидом солидным поклоном и важным жестом пригласил даму подняться.
Она тяжело заспешила к лестнице, и Гоцман встал, пропуская ее.
Братья Матросовы между тем выносили из домика дяди Ешты узлы и видавшие виды чемоданы, аккуратно укладывали их на обитую жестью телегу. Сам хозяин домика стоял на крыльце, молча наблюдая за процессом. Его холодные умные глаза были печальны. И казалось сейчас, что дяде Еште не просто много лет, а очень-очень много…
– Здравствуй, дядя Ешта… - Гоцман тронул соседа за рукав.
– Кудой собрался?
– Уезжаю, Давид.
– Голос Ешты прозвучал негромко, с болью.
– Совсем.
– Во как, - озадаченно крякнул Гоцман.
– Кудой?
– В Николаев пока… - Он тяжело вздохнул, наблюдая, как грузчик взваливает на телегу большую, завязанную сверху платком корзину.
– Плохо стало в Одессе.
– Это тебе-то?
– ухмыльнулся Гоцман.
Дядя Ешта искоса взглянул на него и ответил точно такой же скупой невеселой ухмылкой.
– Мне-то… Одесса, как шалава, сама напросилась. Теперь хлебнет по полной… Сейчас твои стреляют, потом твоих стрелять начнут…