Лёд и Серебро
Шрифт:
– Ладно, давай отметим мой первый день в новой школе.
Голова кружится и ее подташнивает. Но во всем остальном все действительно круто и весело, как и обещала Иви. Сначала они просто разговаривали, допивая свою текилу с соком, а потом появилась Кэсси и потянула их танцевать.
Сейчас же Хэвен стоит на морозном ночном воздухе, делая медленные глубокие вдохи и стараясь остановить кружащуюся землю. Она обещала вернуться домой не поздно, и так она и поступит. То, что мама отпустила ее на эту вечеринку, после всего того, что она творила в Нью-Йорке, означает лишь то, что она ей действительно доверяет.
– Уже уходишь?
– Извини, Иви, мне действительно пора домой.
Иви надувает губы.
– Зануда.
– Нет, я… Да, я зануда.
На черном небе рассыпался миллиард звезд. Она не может от них оторваться. В городе их почти не видно, здесь же… Она может представить себя на другой планете.
Хэвен возвращается домой по той же дороге, по которой убегала от собаки, но сейчас в ее памяти не всплывают тревожные воспоминания. Здесь слишком красиво, чтобы думать о чем-то плохом, а еще внутренний чертенок спокойно спит и не чувствует никакой опасности.
Она почти подходит к дому, когда замечает кого-то. Сначала ей кажется, что она увидела призрака. Она пытается присмотреться, разглядеть в темноте белую худую фигуру… Кто это?
– Эй… Вам помочь?
Она ускоряет шаг.
– Бабушка?..
Белая ночная рубашка и распущенные седые волосы развеваются на ветру, как рваные паруса на тонущем корабле.
Хэвен останавливается. Грудь тисками сдавливает страх…
Что-то здесь не так.
Сердце ноет; тоже непреодолимое волнение, которое она испытала у леса, когда убегала от собаки. Это тихое отчаяние, от которого хочется зарыться в кровати под одеялом и никогда оттуда не вылезать.
Что-то не так. Что?
Темнота над Клавдией сгущается, становится тяжелой, она будто свинцовым пластом нависает над ней.
Хэвен становится действительно страшно, вся ситуация какая-то не такая, неправильная, она не может понять, что пугает ее больше всего и что… Что не так. Она открывает рот, чтобы снова позвать бабушку, но вместо этого срывается с места. В это же мгновение одновременно происходят две вещи – ее ноги натыкаются на невидимую преграду, она спотыкается и падает лицом вниз, протаранив подбородком заледеневший снег, и видит, как падает бабушка, словно марионетка, у которой перерезали ниточки.
Глава 6. Медсестра
Мама о чем-то долго и напряженно разговаривает с доктором, но они стоят слишком далеко, и Хэвен ничего не слышит. Она могла бы подойти поближе, но ее тело будто прилипло к стене.
По коридору больницы туда-сюда снуют медсестры и доктора, и от этого нескончаемого потока белых халатов ее начинает тошнить. Она не смогла ничего объяснить маме, когда та выбежала из дома, услышав, как Хэвен кричит. Не смогла объяснить докторам, из-за чего бабушке стало плохо. Она и себе то не может объяснить, что произошло.
– Хэвен, – мама подходит к ней и кладет руку на плечо. Жест, который должен ее успокоить, но Хэвен он только
нервирует. – Бабушка в порядке, скоро ей может стать лучше."Может стать лучше. Может."
– Что с ней? – Хэвен пугается того, как хрипло звучит ее голос.
– Доктор сказал, это был инфаркт. Милая, ей восемьдесят два года, в ее возрасте такое часто происходит.
Хэвен готова с ней поспорить. Такое точно происходит не часто.
Она вызывается провести ночь в больнице. Джек заболевает, и она уговаривает маму оставить ее в больнице одну, аргументируя это тем, что малышу она сейчас нужна больше, чем ей.
С этим сложно не согласиться, и мама уступает.
Полная медсестра с по-детски пухлыми розовыми щеками и широкой доброжелательной улыбкой приносит ей теплый плед и коробку кокосового печенья. Есть ей сейчас хочется меньше всего, но она берет коробку, чтобы не обидеть женщину.
Хэвен закрывает окно в палате, кутается в плед, но все равно мерзнет.
В наушниках тихо играет песенка из какого-то старого черно-белого фильма, постепенно убаюкивая ее, и, как в зияющую яму, Хэвен проваливается в неспокойный сон.
В щель под дверью просачивается тусклый электрический свет. Губы сухие, и жажда ощущается физической болью в горле. Она поднимается с кресла, разминает затекшее запястье и выходит в коридор. Тусклый свет исходит от одной-единственной работающей лампы на потолке, поэтому оба конца коридора пропадают в темноте. В правом конце коридора должен стоять кулер с водой; она заметила его еще днем.
Хэвен ежится от холода. Разве в больнице может быть так холодно?
– Ты хотела пить?
Она резко оборачивается и чуть не охает от неожиданности.
Красивая белокурая медсестра улыбается ей и протягивает пластиковый стаканчик с водой.
– Спасибо. Я как раз ее искала, – мямлит Хэвен и тянется к стакану.
Стаканчик падает, вода с плеском разливается по полу. Медсестра смотрит ей прямо в глаза, а сердце Хэвен пропускает удар.
Прежде чем понять, что она говорит, она задает вопрос:
– Почему Вы принесли мне воды?
Ее голос хриплый и надтреснутый. Он звучит так жалко, словно мольба.
Медсестра склоняет голову набок, и этот жест рождает в груди у Хэвен беспричинный страх.
– А разве ты не хотела пить?
И медсестра уходит, оставив ее, в конец запуганную и растерянную, стоять в коридоре в луже воды.
Сейчас Хэвен понимает, если она в чем-то и уверена, так это в причине упавшего стаканчика.
Руки медсестры.
Холодные как снег.
Глава 7. Штиль перед бурей
Четыре столетия назад…
Папа застывает в дверях, на его лице читается смесь эмоций, но основная из них – страх.
За ним появляется мама, и на ее лице застывает тоже выражение.
Ему четыре года, и он не понимает, чего они так испугались. Он с интересом разглядывает тарелки, чаши, кухонные ножи и свечи, будто на невидимых ниточках повисшие под самым потолком.
Потом отворачивается, и они с грохотом падают вниз.