Чтение онлайн

Баздырев строго пояснил:

– Генерал сказал «не отпускать, сразу к нему».

– Да я не собираюсь никуда бежать!

– Я знаю. Но служба обязывает. – Баздырев вздохнул и уныло пропел: – «Наша служба и опасна и трудна…» Не забудь пригласить, когда Звезду вручат! – вдогонку крикнул он.

– Обязательно! – пообещал я.

Меня посадили в «воронок». Дорогой я размышлял о превратностях судьбы. Вся моя жизнь, как синусоида в осциллографе: то возносит, то швыряет на дно. И пока на экране не потянется бесконечная мертвая прямая, я буду всегда ловить удачу, как уздечку вырвавшегося

Мои думы прервал резкий металлический скрежет. Машина остановилась. Через маленькое зарешеченное окошко почти ни черта не было видно. Зато я хорошо помнил этот волнующий звук: так открывалась огромная железная дверь в Бутырке. Я не ошибся. Мы въехали в «шлюзовой» отсек. Металлическая дверь с тем же грохотом и визгом вернулась на свое место. Проклятая синусоида нырнула на самое поганое дно, которое только можно отыскать в Москве.

С добрым утром, СИЗО № 2!

Меня стал разбирать хохот. Мои конвоиры выволокли меня, корчащегося от смеха, из машины и повели оформлять. Никто ничему не удивлялся. Эти стены видали немало истерик.

Меня очередной раз обыскали и отвели в камеру. Дверь захлопнулась. Несколько пар глаз равнодушно глянули на меня. Мое появление ничего не добавляло в жизнь обитателей камеры, а только лишало еще одной порции воздуха. Ничего в Бутырке не изменилось. Липкая духота, как в Таиланде после дождя; семьдесят полураздетых мужиков в наколках; сон в три смены; вонючие трусы и майки на веревках под потолком.

По тюремной привычке опустился на корточки на свободном пятачке. Ко мне тут же придвинулся сутулый парень в серой майке и засаленных спортивных штанах. Почесывая патлатую голову, он с ехидцей некоторое время смотрел на меня, а потом выпалил:

– Мужик, мхом не богат?

Я понял, что этот уродец прощупывает меня. «Мужик» – на зоне низшая каста, пахарь, серая масса. Назвать так авторитета – серьезное оскорбление.

– Ты ко мне обращаешься?

– А то к кому? – Он ухмыльнулся, обнажив щербину на месте переднего зуба.

– Я тебе не мужик. А за мхом в лес попросись. Как раз сезон.

Кто-то засмеялся. «Беседа» пошла – с ножа на бритву. И щербатый рванул напролом.

– Не мужик, говоришь? Баба, что ли? – дурашливо спросил он.

Все, кто слышал наш разговор, заинтересованно замолчали. Даже телевизор приглушили. Я понял, что именно сейчас для меня наступил момент истины. Возможно, за щербатым поднимется полкамеры. Но деваться мне было уже некуда. Я ухватил урода за патлы и резко дернул вниз, без прыжков и размахиваний ногами и кулаками. Получилось то, что хотел: парень расквасил нос о свою же коленку. Он попытался вскочить, но я положил ему руку на плечо и прочитал нотацию:

– Вроде ты, парень, с понятиями, знаешь, что такое «мох», а незнакомого человека сразу «мужиком» называешь. Неправильно это.

Я старался говорить как можно спокойней, сознавая, что малейший страх погубит меня, подлые дружки щербатого накинутся сзади, повалят и забьют ногами. Таковы законы стаи. Но, видно, не осмелились.

Я вытащил то, что спрашивал щербатый, – сигареты, и протянул парню.

– Без обиды – угощайся!

– Западло, – буркнул он.

– Опять не следишь за базаром, – напомнил я. – Благослови руку

Кто-то полез на нары, а я сел на освободившееся место у стены.

– Откуда будешь? – спросил кто-то.

– С воли, – ответил я и, закрыв глаза, протянул в чьи-то руки пачку.

В Бутырку это была уже моя вторая ходка. Первый раз сел, когда меня подставили по-крупному, подбросив мне в стол пачку долларов. Я честно служил в налоговой полиции. А меня, как последнего гада и мздоимца, арестовали, надели наручники и кинули в камеру. Когда зэки прознали, что я – налоговый полицейский, чуть не порвали меня на куски. Благо в «хате» оказался авторитетный вор. Он, как смотрящий, осадил всех ретивых и сделал разборку по понятиям. Мудрый был человек. Сразу поинтересовался, откуда в полицаи попал – из ментов или кагэбэшников. И, когда узнал, что из погранвойск, сразу подобрел, посадил рядом с собой, узнал мою горькую историю и стал учить уму-разуму.

«Ты, – говорит, – там был большим человеком, налоговым полицейским, грозой банкиров. А здесь – такой же, как и все. Живем по законам тюремным. То есть по человеческим. Присмотришься, к тебе приглядятся, в какую-нибудь семью возьмут. Семья людям и в тюрьме нужна: по симпатиям определяются, корешуются, харчуются вместе, дачки с воли делят…»

А еще вор предупредил: «Запомни, никогда не бойся, не проси, никому не верь. Тюрьма – это стая, в которой бежишь по кругу и всегда рискуешь быть затоптанным…»

В этот раз, вспомнив опыт, я гораздо быстрей приноровился дышать. Делать это надо неторопливо и размеренно, как аквалангисту на глубине. Новички делают ошибку, стараясь вдохнуть как можно глубже: ядовитый воздух мутит сознание, тянет на рвоту…

Потянулось безвременье. Несколько раз меня водили на допросы к Кинжалкину. Он подобрел, угощал сигаретами и разрешил называть его просто «Петя». Петя хотел, чтобы я признался в убийстве самого себя. Мне же получать за это срок казалось верхом несправедливости.

Потом появился один из лучших «кольщиков» Москвы Паша Баздырев. При встрече я высоко оценил его шутку с представлением меня к званию Героя и пообещал непременно вернуть должок.

Паша не терял время и собрал обо мне кучу всяких сведений. Итак, я занимался сбором секретной информации о Федеральной службе налоговой полиции; имел любовницу-тайку, скончавшуюся при странных обстоятельствах; не имел постоянных заработков; написал и лично пристроил в нескольких газетах некрологи на несчастного Раевского В.И. По словам Баздырева, это было особым цинизмом.

Мой портрет, как выяснилось, показывали сотрудникам редакций. После чего мне устроили очную ставку. Трепетные девицы отделов рекламы уверенно опознавали во мне того самого безутешного молодого человека, который принес некролог о товарище.

Баздырев грохотал:

– Ну что, Фантомас, и теперь будешь говорить: я не я и могила не моя… Где труп закопал, урюк?

Я попал в самую безвыходную в мире ситуацию.

А Паша давил из меня признание:

– Ладно, не надо мне труп. Ты сам почти труп. Но скажи, только честно: за что ты его грохнул? Мужик гадом по жизни был?