Кровь вассалов
Шрифт:
Немного поболтал со стражниками, которые явно сумели причаститься дарам моей щедрости и были слегка навеселе. Жили они прямо в замке, как и сеньоры-рыцари, в крытых стрелковых галереях на стенах. Удовольствия от этого не выказывали, напротив — были довольны своей судьбой и смотрели в будущее с оптимизмом. Будучи завидными женихами, они либо уже женились на вдовах с приданым, либо рассчитывали на такую партию. К тому же им неплохо платили: сольдо тратить было негде, зато выдавали сукно, шкуры или зерно.
На прощанье я попросил не беспокоить Ранульфа — к этому времени старик уже изрядно набрался и, скорее
Ехать было недалеко — километра три, не больше. Моему человеку выделили землю в пожизненное пользование, рядом с замком, как и положено. Пока мы тряслись по едва заметной колее среди травы, я вдруг понял: каждый раз, когда я хотел его навестить, Ранульф находил мне занятие поинтереснее. От инспекции оружейной до охоты на горных варгов. Почти привычно отбросив эту мысль — я давно приучил себя к магновской паранойе — я всё же вернулся к ней. Да, так и было. Старик умело не давал мне увидеть моего старого стражника.
В голове вспыхнула звенящая ярость. Если бы я не поленился надеть доспехи, то машинально захлопнул бы забрало. Если эти гады не создали ему достойных условий… я ещё не знал, что сделаю, но запах крови будто ударил в нос.
Мой старый конюх, отправившийся со мной прогулять лошадь Сперата — с этими живыми тварями мороки полно, форму они быстро теряют, если их не гонять, — окликнул двух путников. Судя по одинаковым лицам, отец и сын: старик лет сорока и детина лет двадцати. На удивление гладкие рожи — по меркам моего мира худощавые, по местным же для крестьян слишком упитанные. Но инструменты в руках и одежда ясно выдавали батраков.
Конюх уточнил дорогу, и оказалось, мы почти приехали. Вокруг небольшого укреплённого хутора, оседлавшего холм, тянулись поля. Мой взгляд хозяина прикинул: помимо сложенного из камня господского дома в два этажа, здесь имелся амбар, дом для батраков и овчарня. Поля обработаны: югеров шесть, хотя крутые склоны и каменистые гряды в отдалении не трогали. В Долине и такие бы вспахали, но здесь земли хватало. Половина засеяна хлебом и овсом, остальное — брюква. Себя прокормить и заплатить батракам хватило бы и половины. Надо будет уточнить: продаёт ли он излишки или замок забирает — ведь я освободил его от налогов до конца жизни.
У кривых, но прочных ворот нас пропустили во двор. Свиньи, козы, даже пара коров. Характерный запах скотины, людей и чуть подпорченных запасов. Стараясь не морщиться, я спрыгнул на утоптанную землю и пошёл к дому. Двое моих стражников недовольно скривились, но первыми двинулись к крыльцу — проверить, нет ли засады. Не успели дойти, как дверь открылась, и вышел сильно хромающий человек с жуткими шрамами на половине лица.
— Друг мой! — крикнул я радостно. — Как же я рад тебя видеть!
Я шагнул навстречу, собираясь заключить его в объятия и засыпать вопросами. Хотел убедиться, что всё хорошо, выслушать жалобы с сочувствием — люди всегда жалуются, особенно когда у них всё хорошо. Настоящую беду я слышал только раз — от того, кто тихо сказал, что у него умерли жена и дети.
Жаль, что я так и не вспомнил его имени. Но он не должен был обидеться: я предусмотрительно прихватил кошель с парой десятков сольдо — годовое жалованье наёмника. Хватит, если у него вдруг появились непредвиденные
траты. Серебро и доброе слово всегда лучше, чем одно доброе слово. Обязательно вставил бы это в книгу, будь я писателем.— Друг мой, — сказал я мягче, чем хотел, и сунул ему в руку тяжёлый кошель. — Это твоё. За службу, за кровь, за верность. Пара десятков сольдо — пусть будут для тебя опорой.
Щитоносец поначалу будто не понял, что это. Потом, ощутив вес серебра, вздрогнул и выпрямился, насколько позволяла его хромота. Лицо со шрамами сделалось жёстким, но в глазах блеснула влажная благодарность. Я уже хотел задать дежурный вопрос — как живётся, нет ли обид от соседей, — когда за его плечом мелькнула женская фигура. Она вышла на крыльцо, прижимая к груди ребёнка.
— Это моя жена, сеньор, — сказал щитоносец. Голос у него был негромкий, но в нём чувствовалось странное напряжение. — Эола.
Я всмотрелся в неё и не сразу узнал. В памяти всплыло румяное лицо трактирной дочки, задорный смех, перебор с лентами и румянами. Теперь же передо мной стояла женщина: щеки чуть впали, глаза стали темнее, серьёзнее. Не деревенская девка — хозяйка. Она поклонилась низко, осторожно придерживая ребёнка.
И тут я заметил его. Мальчишка с золотыми вихрами и большими, слишком знакомыми глазами. Слишком. Щитоносец — черноволосый, смуглый, с тёмными глазами. Эола тоже изменилась, но в её чертах не было того света, который сейчас сиял в ребёнке.
Я поймал себя на том, что перестал дышать. Внутри груди стало тяжело. Как будто на сердце мокрое пальто повисло. Медленно, будто преодолевая сопротивление, в мозгу проснулось знание, которое нельзя было ни озвучить, ни отринуть.
Это был мой сын.
Мальчишка тянул к отцу ручонки, хлопая ресницами. Щитоносец прижал его к себе бережно, словно к самому дорогому, что у него осталось в этой жизни. Эола стояла рядом — прямая, спокойная, и только в уголке губ мелькнула нервная тень.
Я заставил себя улыбнуться.
— Прекрасный у тебя сын, друг мой. Пусть Великая мать хранит хранит его.
Но мои пальцы на рукояти меча сжались так, что золотая проволока промялась.
Скомкано попрощавшись, я вскочил на Коровиэля и поехал прочь не оглядываясь.
Следующим утром я старался держаться так, будто ничего не произошло. Но Волок что-то заметил. Пришлось отмахнуться: мол, думаю об оружии, которое должны приготовить Долгобороды. Я тут же пожалел о сказанном. В моих планах не было говорить Волоку о пушках. Да и кому либо вообще, я надеялся что даже Фанго не в курсе. Поэтому после этого я больше молчал.
Седобородый Ранульф, комендант крепости Бурелом, вчера советовал идти морем. Но я решил — проведаю Долгобородов. Мы условились, что Ранульф соберёт ополчение и отправит их морем к Горящему Пику. Только тех, кто согласится служить дольше обычных трёх недель — за дополнительную плату.
Я был так погружён в себя, что даже не заметил, как Фарид вынужден был уточнить:
— Сколько же, по-вашему, должен получать рыцарь в месяц, сеньор?
К моему удивлению, Ранульф назвал сумму в полдуката. Это было неприлично мало. Но в обмен он попросил одного: чтобы я не был слишком строг к вооружению своих вассалов.