Кривые зеркала
Шрифт:
Иногда он с ней соглашался, но потом будни засасывали, усталость накапливалась, и думать о статьях, конференциях, а главное, о стремлении подняться по служебной лестнице, не оставалось сил. Хотя статьи Иван иногда писал, и выходили они в серьёзных научных журналах. И на конференцию аж в саму Москву летал с докладом год назад. Вот после этого московского выступления его заведовать отделением и поставили. Отец с матерью им гордились и даже пилить по поводу науки перестали на какое-то время.
После этого жена из зависти перешла работать на кафедру и пропадает вечерами в библиотеке… а жрать дома нечего.
Войдя в квартиру, Иван, не разуваясь, прошёл на кухню и поставил авоську на стол. Выгрузил все продукты и решил принять душ, пока Светлана будет готовить ужин. После
Разбудил его звонок телефона. Выныривать из сна не хотелось, но Иван всегда отвечал на звонки, тем более что в столь позднее время могли звонить только с работы или родители. Удивился, что Света не подошла и не сняла трубку, но, проходя по коридору, увидел, что она закрыла кухонную дверь, видимо, чтобы запах жаренной рыбы не наполнил квартиру. Пока шёл — звонок прекратился, но как только Соколовский развернулся в сторону дивана, телефон зазвонил снова.
— Слушаю, — пробасил он сонным голосом и услышал в ответ Маргариту Павловну.
— Вань, я что, тебя разбудила? Вот дура я старая. Ой, точно, ты же отдыхаешь уже, прости, на время не посмотрела.
— Не извиняйтесь, вам не идёт, — прокашлявшись, ответил он, прекрасно понимая, что Маргоша никогда ни о чём не сожалеет и если позвонила, значит, того требуют обстоятельства. — Юля пришла в себя?
— Да с Юлей твоей всё в порядке, проснулась, пить просит. Отец её рядом с ней, мать тоже приходила, рыдала, рассказывая свою печальную историю. Я не юродствую, повесть их семьи действительно печальная, у бабки инсульт на почве сволочизма в добавок к перелому шейки бедра и пролежням. Так вот, пока они всем семейством бабулей занимались, дочь проглядели. Кардиолог, естественно, простить этого себе не может… Они Юльку-то потеряли и звонили по подружкам, милициям, в скорую, в морги… Без перерыва звонили, а у них ещё блокиратор с соседкой. Кардиолог чуть с ума не сошёл, хорошо, Черниковы к ним пришли и сообщили о случившемся. — Она помолчала, выдержав паузу, а потом Иван снова услышал знакомое: — Вань, я скажу Лапину, чтобы он тебе позвонил? Успокой человека, разжуй и вложи в его голову, что он не виноват. Ему работать с утра, у него больные — и не самые простые — будут, это ж кардиология, а он никакой, может ошибиться и дел натворить.
Иван свободной рукой схватился за голову. Да, в этом была вся Маргоша, для неё кроме больных ничего и никого не существовало. Её даже на пенсию, несмотря на преклонный возраст, отправить не было никакой возможности. Старая, одинокая, безумно красивая по молодости, пришедшейся на годы войны, Маргоша жила работой, вытаскивала самых тяжёлых и безнадёжных, была груба с виду и авторитарна, но обладала невероятно добрым сердцем, где для каждого находилось место. Вон Лапина пожалела, хотя кто он ей? Так, коллега из соседнего корпуса. Ивана же она любила всей душой, перенеся на него нерастраченное материнское чувство, и он ей платил тем же. Её уважали, с её мнением считались все, включая его родителей.
Как только Иван положил трубку, пришло решение: надо сейчас же, после ужина, вернуться на работу. Так будет правильно и по отношению к Юле, за которую он сильно переживал, и к её отцу. Будут меняться с Лапиным и спать по очереди, или вообще, отпустить Александра Васильевича домой к жене и тёще, в данной ситуации он там нужнее. Тёща-то лежачая, да ещё после инсульта.
Иван взглянул на закрытую дверь кухни и потёр подбородок. Если он сейчас скажет Светке, что уходит — скандала не избежать, поэтому надо его минимизировать. Он, конечно, будет, но потом. Иван быстро оделся, стараясь не шуметь, и только после этого заглянул на кухню.
— Свет, на работу вызывают, — сказал он, принимая максимально виноватый вид.
Жена отреагировала совершенно спокойно, даже отрешённо, чем несказанно его удивила и ошарашила. И это ошарашенное состояние не отпускало его до самой больницы.
Часть 11
Татьяна по-хозяйски вошла в
палату и плюхнулась на стул, приставленный к Юлиной кровати. Бросив на пол дамскую сумочку, достала из пакета литровую стеклянную банку с бульоном, закрытую полиэтиленовой крышкой и завёрнутую в чистейшее белое вафельное полотенце с красными петушками.— Пей, уже не горячий, мама специально для тебя сварила, отец сказал, что такой бульон только на пользу, так что пей. — Татьяна по-деловому налила в кружку немного красивого жёлтого прозрачного бульона и протянула подруге.
— Спасибо, Танюша. И маме спасибо передай, с наступающим поздравь. — Юля не собиралась хандрить, но слёзы навернулись на глаза сами собой. Перспектива встретить новый год в больнице совсем не радовала, но альтернативы не было. Ей только сегодня утром разрешили встать с кровати, и она первый раз за прошедшие дни дошла до нормального туалета, то есть не дошла, а кое-как доползла, и то не сама — в сопровождении Ивана Дмитриевича. Стыдоба невероятная, он её сам на унитаз посадил и стоял за дверью кабинки, пока она там дела свои делала.
— Что? Бульон невкусный? Быть такого не может! — произнесла Таня, глядя на совсем расклеившуюся подругу, которая активно шмыгала носом. Она забрала из рук Юли почти пустую чашку и протянула носовой платок. — Рассказывай, что такое ужасное у тебя случилось? Мне кажется, что самое страшное уже позади, остаётся заживать и выздоравливать, что скисла-то?
— Мне перед Иваном Дмитриевичем стыдно, — промолвила Юля. — Я такая беспомощная и слабая, а он возится со мной, как с дитём малым.
Танька хихикнула, прикрыв рот рукой.
— Значит мне не показалось, — сквозь смех произнесла она.
— Что не показалось? — удивилась Юля.
— Нравишься ты ему и совсем не как пациентка. Я же помню, как он в столовой тогда на тебя смотрел…
Юля тяжело вздохнула и не захотела продолжать этот разговор. И пусть от подруги у неё не было секретов, делиться своим отношением к Ивану Дмитриевичу она была не готова.
— Ты зачёт по латыни сдала? — спросила Юля, снова погружаясь в состояние меланхолии.
— Сдала, и ты сдала, — победоносно улыбалась Татьяна. — А что, пропусков у тебя нет, оценки практически все отличные, короче, поставили автомат. О твоём приключении с лопнувшим аппендицитом говорят все кому не лень, а если ещё учесть скандал, который Соколовский на кафедре анатомии устроил… Короче, мрак.
— Иван Дмитриевич устроил скандал? Из-за меня? — Юля была шокирована.
— Ну да, пришёл вчера к завкафедрой и обвинил нашу преподшу в безграмотности и неоказании медицинской помощи, припомнил, что диплом у неё точно такой же, как и у него, и специальность в нём прописана «Лечебное дело», а не «канцелярская крыса». А, потом заявил, что у всей кафедры мозги настолько формалином пропитались, а сердца так очерствели, что они мало того что банальный аппендицит пропустили, так ещё и не оказали никакую помощь, несмотря на то, что все клинические проявления были налицо, в результате чего возникли осложнения в виде перитонита. Орал, что они скорую элементарно не вызвали. Потом он спустил пар в деканате, и упомянул, что я таки диагноз поставила верно, хотя учусь меньше полугода. В общем, он настоял, чтобы всё, что возможно, тебе поставили автоматом, а он мог спокойно тебя лечить. Во-от! — победоносно протянула она последнее слово.
— Ничего себе! — Юля прикрыла лицо руками, ей казалось, что щёки пылают.
— Да! — Татьяна подняла указательный палец кверху. — Папа вечером вчера ржал, что Соколовский оправдывает свою фамилию. Твоя зачётка у меня, допуск к сессии я сегодня тебе поставила.
— Спасибо, Танюша! — засмущалась Юля. — Как мне теперь Ивана Дмитриевича, благодарить даже не представляю…
— Лучше бульон пей, крепчай, родная, — услышали они голос Соколовского, заглянувшего в палату. Они и не заметили, когда он вошёл. — Девочки, я на сегодня отработал, ухожу домой, вернее — к сыну, Новый год встречаю с ним, так что до утра точно не вернусь. Юля, медсестёр я предупредил, они к тебе заходить будут, и ты сама не стесняйся, зови, если что надо. Папа твой обещал прийти. Всё я побежал, с наступающим.