Чтение онлайн

Добровольческий корпус стрелков Майеркер («наконец-то снова настоящие солдаты») 11 января демонстративно продефилировал по западным буржуазным районам Берлина. Во главе его шел высокий человек в гражданской одежде и очках: Густав Носке, «социал-демократ». Так он представлял себе то, что называл «нести ответ­ственность»: встать во главе безответственных, неспособных к по­литическому мышлению, эмоционально-реактивных и реакционных войск. Несколько дней спустя убийцы, которым покровительство­вали социал-демократы, расправились с двумя лучшими умами ре­волюции — Розой Люксембург и Карлом Либкнехтом.

Имя Носке с этих пор стало символом социал-демократическо­го иллюзорного реализма. «Времена Носке» — это выражение, ко­торое напоминает об убийствах тысяч людей ради спокойствия и порядка. Оно относится к тем кровавым месяцам с января по май 1919 года, в которые социал-демократическое правительство «заду­шило» преимущественно социал-демократическое

движение масс, однозначно выступавших за реформы,— именно так, как предска­зывал принц Макс.

Судя по его роли, Носке может быть квалифицирован как ци­ник самого грубого пошиба. Его понятие об «ответственности» име­ет оттенок цинического освобождения от тормозов, которое обрета­ет силу благодаря тому, что открыто признает свою собственную, «к сожалению, необходимую» жестокость. «Кто-то должен быть кро­вавой собакой...» Этот трагический по сути своей лозунг социал-демократической контрреволюции уже отдает духом фашизма; по­следний отождествляет ответственность со страстью к принятию ре­шительных мер; эта страсть освобождает несущего ответственность от тормозов и становится оправданием его жестокости, а жестокость, опять-таки, отражается в себе самой, заставляя говорить, что она не только такова, какова она есть, но и намеренно желает быть такой, и

ей «приходится» быть такой. Цинический тон теперь опре­деляет социал-демократичес­кую музыку. После того как Носке получил в свое распо­ряжение войска, то есть ис­полнительный орган крупно­го калибра, который с пре­великой охотой обрушился на местные революционные со­веты и комитеты, он начал выступать в роли триумфато­ра. Высказывание Носке от 21 января 1919 года:

Правительство вынуждено создавать авторитет посредством формирования фактора власти. В течение недели были сформиро­ваны войска в количестве двадца­ти двух тысяч человек. Тон обще­ния с солдатскими советами по­этому несколько изменился. Раньше фактором власти были солдатские советы; теперь этим фактором власти стали мы *.

Под «мы» здесь следу­ет разуметь вступивших в союз со своими смертельны­ми врагами социал-демокра­тов, «бесцветных», которые дали повод кровавым собакам привыкнуть к убийствам в рамках закона. Просто неве­роятно, с какой беспечностью

Эберт и Носке допустили существование добровольческих корпу­сов, 68 из которых были официально признанными (и, по оценкам, насчитывали до полумиллиона человек). В головах вождей добро­вольческих корпусов так и блуждали, подобно призракам, «полити­ческие фантазии» (Гумбель) типа той, которую мы процитировали выше, и один из них, гауптман Генглер, записал тогда же, 21 января 1919 года, в свой дневник: «Наступит день, когда я рассчитаюсь с этим правительством и сорву маски со всего этого жалкого сбро­да»f. Здесь предфашист выражается, словно просветитель, кото­рый намерен сорвать маску с социал-демократов, считая их лицеме­рами. Даже представители «народных» сил видели насквозь добропорядочно-обывательский псевдореализм Эберта, который, будучи ограниченным и в то же время лишенным всяких тормозов

сознанием ответственности, собирался «спасти» Германию, оказав­шуюся в беде. Комплекс Эберта, который изо всех сил заставлял его казаться «человеком чести и долга», привел его к ложному пред­ставлению о том, что разумом может называться лишь нечто такое, что не допускает крайностей и располагается между ними. Он не понял, что середина между правым и левым может существовать только тогда, когда левый принцип является достаточно развитым и сильным, чтобы поддерживать состояние равновесия. Эберт же стре­мился проводить «срединный» курс заранее, не дожидаясь, пока такое равновесие будет достигнуто. Поэтому вышло, что за неимением левого крыла середина оказалась достаточно сильно сдвинутой впра­во. И «сторонник разума» в час цинического просветления нашел повод объявить себя самого кровавым псом. Это — трагический узел, в который завязалась немецкая история XX века. Социал-демократия с ее ложной разумностью воспрепятствовала тому, что назревало в Германии с каждым месяцем,— социал-демократичес­кой революции.

7. Деперсонализация и отчуждение. Функционалистские цинизмы I

Остановись! Ничего не делай от своего имени. Имя — это нечто ненадежное. На таком фундамен­те ты не вправе ничего строить!

Б. Брехт. Что тот солдат, что этот

Мировая война сыграла злую шутку с мышлением тех идеологов, которые собирались прославлять героев-воинов. Ее подлинным субъектом оказался не герой в солдатской шинели, а великая воен­ная машинерия. Те, кому довелось уцелеть в ходе войны, тысяче­кратно выразили в своих произведениях этот хорошо усвоенный ими урок. Он составляет прочное ядро современного неприязненного от­ношения к любому образу мышления, которое привычно следует схеме «субъект—объект». Единичный субъект теперь явно высту­пает как нечто охваченное

и вовлеченное, мобилизованное, одетое в одинаковую форму и находящееся в полном распоряжении, то есть субъект в первоначальном смысле этого слова, нечто подчиненное и зависимое. Война исторгла из себя новый субъект эпохи — «фронт», вооруженный народ; именно он стал многомиллионным субъектом мышления, на который наложила свой отпечаток война. Немного позднее он будет назван «народным сообществом»; все люди, со­ставляющие нацию, будут насильственно загнаны в него как в иллюзорно-однородное боевое соединение. В качестве исторической альтернативы этому «народному-сообществу-объединенному-ради-смерти» уже тогда выступила часть рабочего движения, которая зак­линала осознать свои действительные жизненные интересы другой многомиллионный субъект, именуемый ею «рабочий класс». Время, казалось, безраздельно принадлежит огромным коллективным объе­динениям; индивидуалистическая завеса буржуазной культуры пала, открыв действительное положение вещей.

Как соматически, так и психологически война использовала и выбросила «воина». «Настоящий мужчина» утонул во рвах, запол­ненных грязью, был разорван на куски снарядами или искалечен. Здесь буржуазная мечта о «целостности» и личности нашла свой бесславный и ужасный конец. Фронтовики в своих мемуарах часто вспоминали о случаях кастрации пулей или осколком. Многие пере­живали поражение в войне как социально-психологическую кастра­цию, как лишение мужского достоинства. Война уже свела героизм и мужество к простой и деловитой «работе на войне»; затем

поражение еще раз заставило по-деловому отнестись к нему — как к свершившемуся факту. Таким об­разом, на мой взгляд, тот «дело­вой подход и реализм», к которо­му так любили призывать в годы Веймарской республики, первона­чально был фактором из области военной психологии. В последую­щие годы он просочился в культу­ру и определил ее стилизацию: воин, ставший хладнокровно мыс­лящим и действующим инженером. Фронтовые атаки превратились в героические деяния неживой мате­рии — в «стальной ураган». На­конец, в современной артиллерий­ской войне распалась и последняя связь между геройством и выжи­ванием, которые некогда находи­лись в прямой зависимости друг от друга. «Деловым и реалистичным» стал союз между солдатами и ору­жейными системами; человек в во­енной форме должен был при­учиться смотреть на себя как на «человеческий фактор» в войне

машин и действовать сообразно этому. Прочно вошедшее в обиход выражение из языка генерального штаба — «человеческий матери­ал» — все более и более утверждало современную форму само­познания и отношения к себе. Тот, кто выжил на войне, должен был научиться воспринимать себя самого, свое тело, свою мораль, свою волю как нечто вещественное. Телесные кондиции и моральное со­стояние солдата превратились в итоге всего лишь в аспекты воору­жения и боеготовности. В этом отношении война дала всей и всячес­кой моральной философии суровый и наглядный урок: моралью стал называться психологический фактор боевой машины.

Требовавшая действовать «сообразно вещам» военная делови­тость, от которой столь много косвенно унаследует Веймарская куль­тура, была, однако, в свою очередь вплетена в общемировой про­цесс, для обозначения которого убитый в 1922 году Вальтер Рате-нау нашел четкую и запоминающуюся формулу: «Механизация мира». Работа, в которой развивается эта мысль, и сегодня достой­на читательского внимания — и не только потому, что автор про­демонстрировал в ней прямо-таки сенсационный для политика блестя­щий писательский стиль. Книга Ратенау «К критике эпохи» («Zur

Kritik der Zeit»), вышедшая в свет в 1912 году, представляет собой незаурядную попытку буржуазного политика, который был в то же время успешным крупным предпринимателем и достойным уваже­ния философом, объяснить себе и своим современникам сущность современного общества. Однако то, из чего он исходил, описывая механизацию мира, было не армией, а большимj-ородом:

По своей структуре и механике все большие города на белом свете одина­ковы. Располагаясь в центре рельсовой паутины, они выстреливают твердые, как камень, нити своих дорог через всю страну. Видимые и невидимые сети транспортного движения пронизывают на земле и под землей ущелья улиц и по два раза на дню перекачивают поток человеческих тел, устремляющийся от сердца города к остальным частям его организма и обратно. Вторая, третья, четвертая сеть распределяет воду, тепло и энергию, электрическая нервная си­стема транслирует продукты духа... Ячейки сот, отделанные коваными метал­лами, бумагой, деревом, кожей, тканью, выстраиваются рядами; извне их скреп­ляют сталь, камень, стекло, цемент... Только в старых, исторических центрах городов... еще сохраняются черты их былого особенного лица — как почти уходящие в небытие музейные экспонаты, тогда как на окраинах,— не важно, в каком направлении: к заводам, к жилым кварталам или к местам отдыха,— распространяется интернациональный стиль построек, напоминающий всемир­ный лагерь (Ratenau W. Gesamtausgabe. 1977. Bd. 2. S. 22).