Чтение онлайн

В самом деле, многим людям, философам и нефилософам, при­шлось свести знакомство с диалектикой (или с тем, что именовалось так), после которого у них осталось именно описанное выше впечат­ление от нее; существует бесчисленный ряд людей, заявляющих в один голос, что они стали жертвами, противниками и критиками «диалектики»: здесь и античные мыслители, презиравшие софисти­ку; здесь и Шопенгауэр, который объявил Гегеля безумным шарла­таном; здесь и представители современной аналитической философии, доказывающие со всей страстью, что диалектик сам не ведает, что говорит; здесь, наконец, эмигранты из стран восточного блока, в котором так называемый диалектический материализм является го­сударственной идеологией. Итак, если это просто искусство оказы­ваться правым, то должна быть и причина, по которой некоторые оказываются невосприимчивыми к воздействию искусства оказы­ваться правым на такой манер. Если это всего лишь искусство убеж­дать, то оно не очень-то эффективно, ведь слишком многие остались так и не убежденными, причем на протяжении весьма и весьма дол­гой истории! Если, следовательно, диалектик — это тот, кто пыта­ется вырвать у оппонента «да» по отношению к своей истине, то бесчисленное количество людей успешно противостояло этой попыт­ке, со всей определенностью отвечая на нее своим «нет». Таков мо­жет быть вывод из чисто внешнего рассмотрения положения вещей; чисто внешним оно является потому, что не затрагивает содержания споров, а ограничивается чисто формальной стороной дела: с одной стороны, есть мыслители, которые прибегают к определенной тех­нике ведения спора, которая

в конечном итоге всегда должна приво­дить к доказательству их правоты; а с другой стороны, существуют мыслители, на которых эта техника не оказывает того воздействия, на которое рассчитывал диалектик, и которые явно владеют искус­ством противоположного рода, дающим им иммунитет от диалекти­ческого «искушения и соблазнения».

Если мы станем называть искусство диалектика «диалектичес­кой логикой», а искусство того, кто ему противостоит, а то и вовсе опровергает это искусство, будем именовать «аналитической

логикой», то тем самым в общих чертах будет обрисована та конф­ронтация, которая с незапамятных времен заставляет противобор­ствовать два соперничающих философских стиля.

Однако столь поверхностной стороной дела все не ограничива­ется. То, что лежит на поверхности, опять-таки имеет основой своей «саму суть вещей». Совершенно ясно, что существует спор о диа­лектике, в котором участвуют две соперничающие «школы» — диалектики (антианалитики) и аналитики (антидиалектики). И это в точности соответствует тому, что утверждают сторонники диалек­тики; если борьба между этими двумя школами должна породить «истину», то она ipso facto оказалось бы истиной, обретенной в ре­зультате столкновения противоположных мнений в споре. Конечно, диалектика может считать себя удовлетворенной такой констатаци­ей, однако она не вправе притязать на полную победу или на призна­ние своей исключительной правоты в споре с анализом — ведь в противном случае она вовсе не имела бы нужды прибегать к каким-то спорам, а «с порога», изначально, без всякого оппонента смогла бы сказать, «как оно есть». Следовательно, в том, что касается ис­тины, возникающей из спора между диалектикой и анализом, долж­на быть признана правота анализа; если бы анализ одержал полную победу, диалектика оказалась бы неправой; но, в свою очередь, и анализ не может достичь полной победы, поскольку он не может не признать за диалектикой ее компетентности в деле спора.

Но если, следовательно, в споре между диалектикой и анали­зом — сообразно известному закону триады — должна родиться, как синтез, истина более высокого порядка, которая окажется «сня­тием» как «момента истины» диалектики, так и «момента истины» анализа, то этой истине более высокого порядка пришлось бы пре­одолеть те аспекты диалектики, которые с незапамятных времен явно провоцировали возникновение противоположной ей позиции. Итак, в диалектике, поскольку она приходит к позиции, которая оспарива­ется и отвергается, есть какой-то ложный момент, в противном слу­чае была бы невозможна хроническая полемика анализа против диалектики. Природа этого «ложного момента» в диалектике и есть, в принципе, то, что, после избавления от всех недоразумений, оста­ется наследством диалектики.

Следовательно, вопрос стоит так: что же не в порядке с диалек­тикой, где в ней не сходятся концы с концами? * Почему это учение о споре оспаривается? Почему такое сопротивление вызывает «тео­рия», которая ведет речь — хотелось бы признать это с полнейшим реализмом — о таких предметах, как конфликт, противоречие, ис­тория, развитие, становление? Разве открытие и разработка таких «тем» для философии не представляет собой в любом случае неоспо­римого достижения, которое, будучи однажды обретено, может стать мерой для поверки каждой серьезной теории конкуренции? Разве нельзя расценивать как достижение, что теория реальности дошла

до того, что не только спорит с другими теориями об истине, но и размышляет еще о споре как таковом — как необходимой предпо­сылке для обретения истины?

Однако именно здесь и начинается дилемма диалектики. Реп­лика представителей анализа может звучать так: вы ведете речь о споре. Хорошо. Но что под этим подразумевается? Ваша диалекти­ка имеет в виду искусство вести духовный спор и вырастает из по­стижения того, что иногда и в самом деле в ходе энергичной антите­тической дискуссии вырабатываются познания более высокого уров­ня, чем те тезисы, с которыми оппоненты вступили в диалог. Если имеется в виду именно это, то мы все — диалектики, по крайней мере в отношении тех вещей, о которых вообще можно спорить*. Но на самом деле вы, диалектики, все же имеете в виду нечто, пре­тендующее на существенно большее, чем просто на роль учения о продуктивном ведении диалога. Ведь вы не хотите вести речь о том, как мы, весьма охочие до споров теоретики, могли бы продвинуться к лучшим познаниям, уходя от крайностей наших противоположных мнений и достигая каких-то сбалансированных представлений. Ведь диалектический зуд начинается только тогда, когда делается попыт­ка говорить о споре и противоречии «вещей» в реальности — и го­ворить об этом споре и противоречии как о реальности. Почва начи­нает гореть у нас под ногами, когда диалектика понимается не как диалогика, а как онтология. Ведь диалог-спор есть не только вооб­ражаемое противостояние двух тезисов, которые сходятся в «логи­ческом пространстве». Нет, для того, чтобы противоречащие друг другу тезисы смогли «работать друг с другом», нужно, чтобы перед этим и во время этого мы оба, Ты и Я, во всей своей телесной реаль­ности превратились в «дуэлянтов» и использовали наши мнения друг против друга, как отточенное оружие; антитетика теоретических по­ложений сама по себе не нарушает мира; должны найтись субъекты, которые станут вести с помощью этих тезисов борьбу между собой, а именно в действительности, во всей своей личностной реальности и со всем психосоматическим напряжением. Следовательно, спор, хотя он и противопоставляет одни тезисы другим, относится не чис­то к сфере «духовного», но и сам представляет собой часть реально­сти. И в силу этого возникает дилемма диалектики. Тот, кто начина­ет размышлять о споре идей, неизбежно приходит к тому пункту, в котором логическое «переходит» (что бы это ни означало) в онто­логическое. В споре противоречие не только мыслится, но и инсце­нируется в действительности. Тем самым диалектика вступает одной ногой на почву онтологии; анализ, следовательно, уже не мо­жет захлопнуть дверь перед самым ее носом. Диалектика крепко держит ногу на пороге, не давая ее закрыть: ведь процессы спора существуют в действительности, и логика продуктивного спора, не­сомненно, переходит в онтологическую сферу. Теперь происходит то, что можно назвать онтологическим путчем диалектики; поскольку

ей бесспорно удалось вторгнуться в сферу онтологии, она пытается совершить насильственный переворот и овладеть всем сущим как своей вотчиной. Она тем самым превращает космос во всеохватыва­ющий «диалектический процесс» — так, будто он есть не что иное, как противоречивый феномен, который в своем полном драмати­ческой борьбы самодвижении беспрестанно заставляет сам себя развиваться.

Гегель реализовал это представление с убийственной последо­вательностью и гениальным радикализмом применительно к почти всем феноменам бытия. Для него мировая история — это кровавый, бурно протекающий и завершающийся на вершине своей сияющим самопознанием самопознания спор мирового духа с самим собой,— мирового духа, который, проходя через последовательную цепь само­раздвоений и самопреодолений, в поисках понятия самого себя стре­мится к тому моменту, когда он, в Гегеле, уже не только ищет, но и находит, не только устремляется вперед, но и приходит в итоге к наполненному и совершенному моменту «абсолютного знания». Здесь диалектика, совершая скачок от логики к онтологии, превращается из учения о ведении диалога в учение о мире, и то, насколько все-подчиняющим при этом становится

диалектический принцип, обна­руживает смелое предприятие Гегеля, задумавшего выстроить, на­чиная от самых основ, заново даже «науку логики» в духе диалектики.

С этим онтологическим раздуванием диалектики в самое боль­шое системное образование в истории европейской философии был достигнут пункт, после которого становится неизбежным ответный удар. Судьбы гегелевской системы, которая кажется нам из истори­ческого далека призрачными руинами * идеалистической метафизи­ки, достаточно ясно обрисовывают возникшую необходимость по­ворота. Даже невиданная диалектическая система Гегеля не избежа­ла участи «сморщивания» и превращения всего лишь в одну из позиций, против которой возникли мощные и победительные оппо­зиции. То, что уже мнило себя Целым, опустилось до положения одного из «моментов», превратилось всего лишь в один из полюсов противоречия. В противовес самонадеянным притязаниям самовла­стной спекуляции пробудился и обрел энергичное самосознание на­дежный, основательный и скромный дух эмпирии; в ответ на дове­денный до крайности идеализм возникла реакция материализма; в ответ на превратившуюся в систему грандиозность научилось четко и ясно выражать себя экзистенциальное сознание, которое отдало должное нашей относительности и уязвимости; и в самую первую очередь, против господства теории выступило течение, со всей ре­шительностью признающее первичность практики. Ведь если Ге­гель, рассматривая всемирно-исторические процессы в самых общих чертах, дошел до того пункта, в котором, как он полагал, дух удо­вольствуется достижением единства разумного с действительным, то поколения, жившие после него, как никогда отчетливо знали и

чувствовали, что между действительным и разумным возникла глу­бочайшая пропасть, и если что-то и способно ликвидировать эту про­пасть, так это преобразующая действительность и делающая ее разумной практика.

Эти пять «антитезисов» системе диалектики (эмпиризм, материа­лизм, экзистенциализм, примат практики, разумное как Еще-Не) по сей день определяют характер ситуации, с которой должна поле­мизировать или примиряться любая последующая философская тео­рия, будь она диалектической или аналитической. Однако отныне и подавно ничего нельзя достичь с помощью одних лишь антидиалек­тических «убеждений». Ведь что бы ни должно последовать за Геге­лем и в противовес ему, оно — желаем мы того или нет — будет вовлечено в «диалектику диалектики», или, если выразиться иначе, в конфликт субъективного разума с распавшейся системой, которая стремилась раскрыть и всеобщий объективный разум конфликта.

Этот конфликт начинается с категорического отрицания абсо­лютизации диалектики. Не следует гнаться за мечтой о продуктив­ном противоречии, которое везде и всюду подвигает, через тезис и антитезис, к более высокому синтезу. Нельзя мыслить реальное бытие — именно тогда, когда ты рассматриваешь его в его движе­ниях, развитии и внутренней борьбе,— в соответствии с моделью огромного диалога-спора, который стремится от крайностей (и про­ходя через эти крайности) к истине. Если мы отказываемся от это­го, то тем самым как раз выставляем требование снова вытеснить диалектику из области онтологии. Полностью отказаться от нее и выставить ее за дверь не удастся, потому что она, будучи спорной теорией спора, как мы фигурально выразились выше, уже поставила ногу на порог и не дает двери закрыться. Следовательно, после Геге­ля в философии речь должна идти о том, чтобы ликвидировать он­тологический путч диалектики, не посягая, однако, на ту область, в которой она действительно значима. Это требует (не более и не ме­нее) рационального (аналитического) воссоздания диалектики в об­разе Общей Полемики *. То, в чем была сильна диалектическая тра­диция — споря, мыслить спор, противоречиво и в движении мыс­лить противоречие,— должно быть «снято» рациональной теорией спора; разумеется, это снятие, если сравнивать его с гегелевскими притязаниями, окажется чем-то более скромным, понижением уровня запросов, но, если говорить более позитивно, то это будет приземле­нием, реалистичным и проясняющим укоренением Общей Полеми­ки в аргументах, которые могут быть восприняты всеми.

«Когда двое спорят, радуется третий». Толкуя эту поговорку, можно понять полемический смысл диалектики. В борьбе друг с другом Первый и Второй тратят свои силы, и если они примерно равны, то пришедший Третий смог бы после этого без особого труда одержать над ними победу и подчинить их себе. Однако в диалекти­ческом диалоге мы не видим никакого Третьего — только двух

противников, которые «обрабатывают» друг друга по мере своих воз­можностей. Если оба делают это с равным успехом, можно прогно­зировать, что борьба закончится вничью. Если оба достаточно ис­кусные полемисты, то для них не представляется невозможным не только отстоять однажды продуманную и выработанную позицию, но и перейти в наступление. Однако картина разом меняется, если Первый не только вступает в борьбу как усердный полемист, но и пытается быть одновременно и полемистом-борцом (Polemicus), и арбитром (Arbiter). Именно таков диалектик. Будучи таковым, он перескакивает с позиции равноправного борца на позицию прево­сходящего Третьего. Как таковой он объявляет проигрышной пози­цию Второго, выступая в своей двоякой роли Первого-и-Третьего. Он спорит — ум против ума, но при этом обеспечивает признание себя более умным. Он, как принято выражаться, воспринимает «мо­менты истины», которые содержатся в позиции противоположной стороны, и присваивает их, подчиняя себе, «с более высокого уров­ня». Это, однако, легитимно только при том условии, если Второй, со своей стороны, не заявляет, что его застигли врасплох и обобрали, но объявляет, что был убежден Третьим; тем самым он, благодаря своему согласию, снова движется вперед рядом с противником, до­стигая единства с ним на общем, более высоком уровне. В этом слу­чае мы имели бы двух «Третьих», которые оба были бы вправе ра­доваться спору Первого и Второго, потому что оба извлекали из него выгоду*. Однако это значило бы выражаться метафорически: ведь в споре двоих нет никакого третьего. Пока они находятся в равном положении, нельзя говорить о диалектике, нужно, следуя сути дела, по-прежнему называть все своим именем: диалог или спор. Нищета диалектики заключается в часто превозносимой за ее необычайные свойства функции синтеза. В споре различных сил, учит она, будет рождаться новое и более высокое. Однако в этом признании ценности спора — некоторое скрытое коварство. Ведь его ценность признает тот, кто мыслит себя победителем в споре, а не проигравшим. Быть может, все без исключения виды наших ев­ропейских диалектик после Гераклита в структурном отношении яв­ляются фантазиями победителей, которые пытаются, прибегая к так называемому синтезу, заключить нечто вроде договора о мире,— правда, о мире, навязанном победителем на его условиях, при кото­ром зависимая сторона довольствуется мелкими подачками и вклю­чается в Новый Порядок. На жаргоне диалектики это называется: создать общее, которое будет выше противоположностей. То, что при этом происходит в действительности, есть истолкование задним числом полемики как диалектики, то есть резюме спора победите­лем. Последний стилизует историю борьбы под развитие и прогресс, приведший к его позиции. Сознание побежденного представлено в резюме победителя не эксплицитно, а только как подчиненный «мо­мент»; его вклад подвергся «диалектическому снятию», а сам он ос-

тался там, внизу. Победитель, следовательно, в структурном отно­шении представляет собой двойное Я, а именно Первого и Третьего, и, функционируя в роли Третьего, он в известной степени поглощает аргументы, силы и права Второго *. Мировой дух Гегеля шествует, подобно каннибалу; пожирая сознания противников, переваривая их, он обретает свой суверенитет. Эта «позитивная» диалектика функ­ционирует как подавление Второго; даже, если быть совсем точным, как второе подавление того, что уже однажды сопротивлялось пер­вому. (Ведь вторая позиция, антитезис, возникает в действительности не как равный по происхождению партнер в поединке или противо­положный полюс, а как бунт против уже утвердившейся власти.)