Чтение онлайн

Двойная жизнь в том смысле, о котором я говорю и который реализован на практике,— это сознательно осуществляемое раздвоение личности — сис­тематическое и тенденциозное. Послушаем, что говорит по этому поводу «При­верженец Птолемея»...

Страдание — что это такое вообще? У тебя много чего накопилось внут­ри, тебя так и распирает — так открой шлюзы; тебе не нравятся времена — повесь плакат над своим письменным столом и напиши на нем крупно: «В этом ничего не изменишь!» Главное — владеть собой! У тебя неплохо идут дела — извне ты зарабатываешь свои деньги, а внутри даешь своей обезьянке сахарку, большего и быть не может, таково уж положение дел, постигни его, не требуй того, что невозможно! Довольствоваться тем, что у тебя есть, и время от времени глядеть на водную гладь,— говорит он в заключение, но и это отнюдь не смирение с судьбой, все это перекрывается его лучащимся диони-сийским мотивом... Все это, вместе взятое, снова и снова дает в итоге главную максиму: постигни положение вещей — то есть учитывай ситуацию, сообра­зуйся с ней, затаись и замаскируйся, только никаких убеждений... с другой стороны, однако, спокойно принимай убеждения, мировоззрения, синтезы всех направлений розы ветров, если того требуют институты общества и конторы, только

держи свою голову свободной... (Вепп С. Doppelleben // Benn С Ges. Werke. Bd. 8. S. 2004-2009).

12. О немецкой республике аферистов. К естественной истории обмана

Орге говорит: «Они мыслят себе это так: Умные живут, надувая глупых, а глупые живут работой».

Б. Брехт. Дневники. 1920-1922

Если кто-либо пожелает написать социальную историю недоверия в Германии, то его внимание должна привлечь в первую очередь Вей­марская республика. Обман и ожидание обмана приобрели здесь характер эпидемии. В те годы постоянно существовал риск, что за абсолютно респектабельным и надежным видом скрывается нечто, не имеющее основы, хаотическое. Переворот произошел в тех глу­бинных областях коллективного чувства жизни, в которых проекти­руется онтология повседневности: смутное и глухое ощущение не­прочности вещей проникло в души — чувство отсутствия субстан­циальной основы, чувство относительности всего, ускорившихся перемен и вынужденного плавания по воле волн, от одного перехода к другому.

Это ослабление чувства надежности выливается в массовое рас­пространение страха перед современностью и озлобленности на нее. Ведь она есть совокупность отношений, в которых все как раз и кажется лишь «относительным» и склонным к постоянным переме­нам. Этот страх и озлобленность легко оборачиваются готовностью отвернуться от такого неудобного и неуютного состояния мира и пре­вратить ненависть к нему в «да», говоримое общественно-полити­ческим и идеологическим движениям, которые сулят наивысшую степень упрощения и энергичнейший возврат к «субстанциальным» и надежным отношениям. Здесь проблема идеологии поворачивает­ся к нам, так сказать, психоэкономической стороной. Ведь фашизм и близкие к нему течения были — философски говоря — в значи­тельной части движениями упрощения. Но то, что именно рыноч­ные крикуны, расхваливающие на все лады новую простоту (доб­ро—зло, Друг—враг, «фронт», «верность себе», «единение и спло­ченность»), со своей стороны, прошли через современную и нигилистскую школу изощренности, блефа и обмана, массам пред­стояло выяснить для себя слишком поздно. Столь простые на сло­вах «решения», «позитивное», новая «стабильность», новая сущ-ностность и надежность — ведь все это структуры, которые в «под­водной», незримой части своей еще более сложны, чем те сложности

современной жизни, за рецепт против которых они выдаются. Ведь они — защитные и реактивные образования и структуры, составленные из современных опытных познаний и отрицаний их. Антимодерн куда как современнее и сложнее, чем то, что он от­вергает, и уж в любом случае он мрачнее, глуше, брутальнее и циничнее.

В таком лишенном надежности и всяческих гарантий мире афе­рист становится главенствующим типом эпохи par excellence. Дело не только в том, что резко возраст? гт количество случаев обмана, мошенничества, брачных афер, шарлатанства и т. п.; аферист — как в том убеждает себя, основываясь на опыте, общественное созна­ние — становится непременной и неизбежно присутствующей фи­гурой, моделью, созданной эпохой, и мифическим шаблоном. Во взгляде на афериста лучше всего реализуется потребность в нагляд­ном воплощении этой двусмысленной жизни, в которой все то и дело выходит не так, как «задумывалось», «подразумевалось», «хоте­лось» и «имелось в виду». В образе афериста обретается компро­мисс между ощущением эпохи, говорящим, что все стало «слишком сложным», и потребностью в упрощении. Если уже невозможно вникнуть во все «великое целое», разобраться во всем Этом хаосе денег, интересов, партий, идеологий и т. д., то все же можно разгля­деть на единичном примере, как разнятся между собой выставляе­мое напоказ и то, что за ним скрывается. Наблюдая за тем, как уст­раивает свой маскарад обманщик, укрепляются в убеждении, что и вся действительность устроена точно так же, и в ней сплошь и рядом все орудуют под масками, в первую очередь там, где за этим труднее всего проследить. Таким образом, аферист становится экзистенци­ально важнейшим и понятнейшим символом хронического кризиса современного сознания, проистекающего от его усложненности.

Для того чтобы рассмотреть феномены аферизма по отдельнос­ти, потребовалось бы отдельное исследование. Нужно было бы ска­зать о Феликсе Круле, герое романа Т. Манна; о его живом прооб­разе, гениальном мистификаторе, ясновидящем, великосветском льве и гостиничном воре Манолеску, элегантном молодом румыне, кото­рый заставлял всю Европу, затаив дыхание, следить за своими уго­ловными аферами и, кроме того, написал два тома мемуаров, где литературные мистификации соединились в одно целое с уголовны­ми; следовало бы сказать о незабвенном гауптмане фон Кёпенике, являвшем собой поистине персонаж плебейской плутовской коме­дии, с театральной постановкой которой снискал шумный успех в 1931 году на сценах Веймарской республики Карл Цукмайер. В том же жанре пробовал свои силы фальшивый принц из рода Гогенцол-лернов Харри Домела, использовавший стремление пролезть в ари­стократические круги, свойственное прусским снобам из числа реак­ционеров, и тоже увековечивший себя в опубликованных в 1927 году мемуарах.

Одно лишь перечисление и описание главных мошенничеств и афер того времени составило бы толстый том. Можно было бы до­казать, что обман стал особой отраслью, в которой подвизалось мно­жество специалистов, а ожидание обмана сделалось всеобщим со­стоянием сознания — в двояком смысле: как готовность дать себя обмануть и как недоверие, вызванное опасением обмануться в ком-либо. Это были сумеречные годы коллективных иллюзий, в невер­ном, двойственном свете которых одни видели для себя шанс сде­лать карьеру посредством афер и лживых обещаний, а другие с та­кой силой проявляли готовность быть обманутыми, что активной стороне оставалось только сделать то, чего уже ожидала сторона пассивная. Эпоха модерна утверждалась в головах в форме непре­рывной тренировки в испытывании соблазнов и в то же время в форме выработки в себе устойчивого недоверия.

В 1923 году инфляция в Германии достигла своего пика. Госу­дарство, запустив на полные обороты

свой печатный станок, но не обеспечивая деньги ничем, само оказалось в роли мошенника, хотя и не привлекавшегося к ответственности, поскольку никто не мог по­жаловаться на потери от инфляции. В этом году в одном из неболь­ших лейпцигских издательств вышла в свет брошюра «Психология афериста». Ее автором был доктор Эрих Вульфен, гуманистически настроенный и образованный, демонстрировавший разносторонние интересы бывший прокурор из Дрездена, который посвятил себя решению задачи довести науку о борьбе с преступлениями (кримино­логию) до высот изучения психологических и культурных предпо­сылок преступления. В его рассуждениях начали вырисовываться контуры новой науки: мы можем называть ее «культурной кримино­логией». Вульфен разрабатывает психопатологию повседневности для домашнего потребления прокуроров и стражей порядка. Он сам ста­вит себя в один ряд с Ломброзо и Гроссом, именуя себя «психологом-криминалистом». Его брошюра, написанная в бесхитростном и юмо­ристическом тоне, читается как краткий очерк полицейской антропо­логии двадцатых годов. Здесь выдает профессиональные секреты человек, для которого, учитывая род его занятий, обман состав­лял половину жизни, а с учетом разоблачения его — почти всю

жизнь.

Первопричины обмана, по Вульфену, заложены в инстинктах, которыми наделен человек. А именно: природа снабдила человека изначальными инстинктами утаивания и притворства, данными в помощь общему инстинкту самосохранения. Даже у животных, сто­ящих ниже человека на эволюционной лестнице, наблюдаются про­явления обмана: медведи, обезьяны, лошади и другие уже попада­лись на нем. Таким образом, еще в мозгу животного можно найти «задатки психологии афериста». У человека такие задатки получают специфическое развитие. Дети — прирожденные обманщики. Их влечение к игре, их талант ко «лжи понарошку», их способность к

подражанию, их склонность пробовать на деле выдуманное ими дают прокурору доказательства существования «врожденного ин­стинкта притворства». Все преступления, уверенно утверждает он как психолог, вырастают из «совершенно безобидных и скром­ных начал». Матрицей для преступления выступает норма: «.. .ре­бенок обманывает, имитируя какую-то потребность, просто для того, чтобы развлечься — лишь бы его взяли из кроватки, из коляски или сняли со стула». Уже потребность в развлечении за­ключает в себе зародыши позднее развивающейся гражданской непорядочности, которая часто есть не что иное, как способ во­плотить в реальность фантазии, одновременно пробуждаемые и запрещаемые жизнью в индивидах. При мошенничестве осуще­ствляется переход инстинктивного влечения и фантазии в пре­ступление и в то же время превращение просто преступления в некий эстетический феномен. Это то, что столь явно восхищает и очаровывает бывшего прокурора в избранной им теме. Занима­ясь криминальной психологией, чиновник кокетничает, заигры­вая с культурными реалиями более высокого порядка: он, в сущ­ности, признает преступление афериста воплощаемым в практике произведением искусства. Конечно, он цитирует в этой связи Гете, Ницше и Ломброзо, то и дело касаясь связи между аферистским и художническим дарованием — имея в виду не только плаги­ат*. Аферизм точно так же, как поэзия или сценическое искус­ство, подчиняется принципу удовольствия; он возникает под вли­янием искушения сыграть важную роль, под влиянием тяги к игре, потребности самовозвышения, желания сымпровизировать. Ве­ликие аферисты довольствуются созданием сцены, на которой они смогут исполнить свои роли; богатство и материальные удоволь­ствия имеют для них — что подозрительно негражданственно — лишь иллюзорную ценность. Деньги, которые они приобретают благодаря своим мошенничествам, не признаются ими капиталом, а выступают всегда лишь как средство для создания определен­ной атмосферы, как часть оформления сцены, нужной для созда­ния собственного образа, воплощающего криминальные фанта­зии. Это верно по отношению к фальшивым графам, брачным аферистам с размахом, ложным главным врачам ничуть не мень­ше, чем по отношению к банкирам, капиталы которых существу­ют только в воображении, к великосветским сводницам и княги­ням, которые не упоминаются в «Готском альманахе»f.

Вульфен обнаруживает способность амбивалентно относить­ся к своему материалу. Как психолог, он вполне признает роль воспитания при развитии детского игрового поведения и фанта­зий. Первоначально невинный «талант», по его утверждению, превращается в «сознательную потребность» только в «извест­ной атмосфере лжи», создаваемой воспитателями. Сами воспи­татели часто окружают детей иллюзорной действительностью,

сотканной из лжи и угроз, обмана и двойной морали. В таком климате рукой подать до «предкриминальной диспозиции». Плу­товство, розыгрыши, бахвальство, искажение смысла сказанно­го, лесть — все это хорошо известные общей психологии движе­ния человеческой души, от которых очень легок переход на мо­шенническое поприще. Известно также, что в период «кризиса, связанного с половым созреванием» (там, где он имеет место) могут возникнуть предпосылки к такого рода поведению, кото­рое порой приводит к входящей в привычку лживости. Тот, кто хочет найти литературное свидетельство такого пубертатного амо­рализма и подростковой двойной жизни, может почерпнуть из первой автобиографии Клауса Манна «Дитя этого времени» (1932) знания о том, как «обстояли дела» в то время у мальчиков-мужчин. Двадцатишестилетний автор — как на то указывает на­звание книги — дает при изображении своей жизни ключевые слова для понимания социальной психологии современности и сво­его рода философии истории юношеских прегрешений; он ссыла­ется на стихи Гофмансталя: «Заметь, заметь, время особенное, и у него необычные дети — мы»*. И в эротической сфере извест­ны феномены, переходящие в обман,— соблазнитель (Дон Жуан, брачный аферист); двойная жизнь добропорядочных супругов.

Мошенники изобретают криминальные варианты того, что официально именуется карьерой. Ведь они делают карьеры, но иначе, чем интегрированные члены общества. Ими движут «свое­образные» внутренние мотивы, сравнимые с теми, которыми бы­вают движимы игроки, альпинисты, охотники, и они становятся, по большей части, невольными жертвами своих собственных та­лантов, среди которых выделяются ловкость и предприимчивость, красноречие, шарм, способность нравиться, чувство ситуации, находчивость, присутствие духа и фантазия. Они столь же хоро­шо владеют искусством риторики, сколь и искусством пантоми­мы. Они часто подпадают под влияние сильной динамики их «ору­дия речи» и тяги покрасоваться на публике, которые проистека­ют из способности воспринимать собственные фантазии с крайне убедительной степенью достоверности и подходить ко всем ве­щам с одной меркой — как их можно сделать и «провернуть». Своим поведением они — в высшей степени успешно — раз­мывают повседневные онтологические границы между возмож­ным и действительным. Они — изобретатели в экзистенциаль­ной сфере.