Чтение онлайн

— А хорошо тут природа одаривает! — искренне восхищался Нитягин. — Если все, что мы тут видим, толкнуть на базаре, то червонцами можно стену обклеить!

— Я государству продам, — степенно сказал Евграф Павлович. — Конечно, можно было бы и на базар, да отсюда куда выберешься! Дальняя сторона, тупиковая. А как я тут все успеваю один? Рано встаю, поздно ложусь. И ягода близко… Рву, пока поясница не занемеет, в глазах не зарябит. Выносить из тайги стало трудно — годы крякают. А так… ничего, старанием держусь. На то я здесь и посажен, чтобы стараться. И не жадности ради я это делаю. Жалко,

когда пропадает добро. Здесь пока его много. Дымы от ваших заводов сюда, слава богу, не долетают!

— Лосишек постреливаешь! Вон, вижу, шкуры лежат! — Иван Демьяныч коснулся носком сапога.

— Срок придет — обязательно! Мне задание дают на отстрел. — Евграф Павлович посмотрел на Нитягина выжидающе: что, мол, еще спросишь, чем поинтересуешься. — Так, как сейчас, я бы тут век жил! Пусть только бог в здоровье мне не откажет…

— Всевышний — добрый, — по-глупому засмеялся Иван Демьяныч. — Стоит ему, говорят, хорошо лбом об пол стукнуть…

— Оскорбляешь старого человека, — вполголоса сказал Синебрюхов.

— Я?

— Не я же! — Синебрюхов отманил Нитягина в сторону. — Он же наверняка верующий.

Иван Демьяныч покивал головой вправо, влево, стал насвистывать что-то мотивное и, увидев в углу склада кучу кисов (шкуры с лосиных ног), сразу свист оборвал.

— Можно мне взять на унты?

— Бери — не жалко, — разрешил старик. — А шить-то умеешь, выделывать?

— Умельцы найдутся, было бы из чего!

— И ты бери, молчун, — обратился хозяин к Федору Ильичу. — От чистой души предлагаю.

— Спасибо. Не надо мне, — отказался Синебрюхов. — Я теперь в степи жить собираюсь.

— А там, что ли, нету зимы? — спросил Евграф Павлович. — Снега по всей России хватает.

Нитягин уталкивал свои кисы в мешок. Федор Ильич поражался щедростью Юркова, а поведение приятеля его удивляло: берет подряд все, не стесняется. Вот уж поистине прямота без оглядки!

У Евграфа Павловича для них нашлось все: легкая обувь и телогрейки, а для шишек — решета, мешки, терища. И все это предлагалось без ворчания и оговорок. А Нитягин еще и нажимал голосом:

— Надо бы и веревок в запас, и гвоздей… Провалиться на этом месте, если мы не забудем чего-нибудь!

Сборы кое-как были закончены, продовольствие и снаряжение загружено в лодку. Юрков сам помогал им таскать и укладывать. Он сходил в избу, надел собачью дошку, рыжего цвета, короткую. На голове у него сидела большая шапка, видимо, сшитая им самим, из рысьего меха. Нитягин не удержался от колкости.

— Ну и треух у тебя, дед! Если шапку твою погладить, то она гавкнет!

— Завидуешь? — спросил с усмешкой Евграф Павлович.

— В корень зришь! Я б за такую папаху литровку спирта не пожалел!

— Шапками не торгую, — сказал старик, усаживаясь в свою лодку. — Поехали!

Берег, на который они высадились, был крутой, мшистый и буреломный. В глубь тайги уходила широкая полоса поваленных деревьев. Всюду таращились корневища, острые сучья. Старик сказал, что ураган страшной силы пронесся здесь пять лет назад. Евграф Павлович был в то время неподалеку, слышал грохот и вой. Отсиживался под яром, в нише, уцепившись за выступ…

Ветровал одолели и вышли к поляне, где стояло зимовье Юркова. Нары,

железная печка, топор и пила — все было на месте. Вокруг сплошняком стояли кедры, усыпанные на макушках спелыми шишками. На солнце макушки блестели, как золотые слитки.

— Урожай на орех из годов год, — сказал Евграф Павлович. — Грех нынче не шишковать. Хватит и людям, и зверям, и птицам.

Юрков остался с ними. Поясница у него была еще крепкая, и он собирал шишки, не затрудняясь наклоняться в день тысячи раз. Удача сама шла к ним в руки: за день до приезда подул напористый ветер и не утихал. Шишка сыпалась обильно, и они за короткое время натаскали к стану мешков двадцать. Работали с рассвета и до темна, увлеклись, вошли в настоящий азарт. Иногда забывали обедать. А работа тяжелая, гнула к земле. Они осунулись, подтянули ремнем животы. От смолы волосы скатались, лица выпачкались. Но уж таков ореховый промысел…

В дождь отдыха не было. Это не на уборке сена, когда можно валяться в балагане, кляня дождь, а в душе тайно радуясь, что хоть можно понежиться в сырую погоду. В ненастье шишкари рушили шишку, отвевали под навесом орехи, калили их над ямой на легком огне. По тайге разносило благовонный, ни с чем не сравнимый смолистый дым. Зачуяв его, зверь стороной обходил это место…

Гора мешков с готовыми орехами росла. Евграф Павлович стал намекать, что, мол, и хватит, пора прекращать, выбираться. Иван Демьяныч артачился: разбегались глаза, брала досада, что столько ореха в тайге пропадет.

— Я вам, молодцы, вот что скажу, — рассуждал Евграф Павлович. — Все добытое вам с собой все равно не забрать. Но что ваше, то не отнимется. Оставьте орехи до зимы у меня. Я их или сдам — деньги вам вышлю, или переправлю на вездеходе в райцентр хорошему человеку. Адрес его запишите, потом как-нибудь заберете свое добро.

Иван Демьяныч покусывал губы, молчал, но наедине с Синебрюховым давал волю подозрениям.

— Оставить часть орехов придется, но сохранит ли он их? Уж больно мягко стелет…

Как ни крутили, а добрую половину пришлось оставить под честное слово Евграфа Павловича. Однако Нитягин, своею волею, кинул в лодку еще пару мешков сверх погруженного. Рассуждал: вниз по воде — не вверх, скатятся. Да и бензин убывать будет, выжигаться по ходу — вес и облегчится.

Когда сели сами, то лодка на плаву держалась, но запаса в бортах было мало.

Расставались с Евграфом Павловичем, точно с отцом родным. Накануне отъезда приняли по чарке, побалагурили вдоволь. Говорили, что остались бы до снегопада, могли бы зазимовать вообще, да время их поджимало обоих, дела.

Обнялись, руки пожали, отчалили. Юрков не уходил с берега до тех пор, пока моторка не скрылась за ближним песком…

5

На другой день пути тайга помрачнела, наволокло по всему небу туч. Темные, они косматым стадом ползли с северной стороны, опускались ниже и ниже, и казалось, что вот-вот начнут они вспарывать свои груди о вершины высоких елей.

Вода в Тыме стала аспидно черной, воздух отяжелел и уже не было в нем прежней звонкости, прозрачности, не пахло смолой. Вместо бодрящего запаха пихт в ноздри лезла болотная гниль.