Крик коростеля
Шрифт:
После парной с удовольствием пился резкий, холодный квас! В эти минуты думалось, что лучше напитка на свете и нет, если варят его умелые руки, такие как у Агафьи Мартыновны.
В просторном халате, с махровым полотенцем на шее, Старший Ондатр прохаживался по комнате, вытирая с лица обильно стекающий пот, неторопливо обдумывал, какой оборот может принять дело с пойманной троицей. Дружно живут эти начальственные мужи, спаянно — ватагой на браконьерский лов ходят. Ника Фролкин ходил накануне бить челом Смагину, просил его раскрыть кражу на «Гарпуне», найти дорогой бинокль. И тот постарается, если захочет, у Смагина нюх толкового сыщика. Но капитан милиции сам попался теперь с поличным, да еще себя вел крикливо, грудь выпячивал. Конечно, скандал замять попытаются, умаслить, уластить бассейновую управу. Ника открыто признался Боброву, что мирный исход ему очень
Бобров уловил за спиной мягкий шорох шагов: дочь несла отцу накопившуюся за эти дни почту.
8
Читать Старший Ондатр любил смолоду, с годами завел несколько полок с книгами и журналами, а в газетах ценил фельетоны. Память его хранила имена тех, кто особенно остро умел «задирать против шерсти».
И как задирали бывало! Не успеют выставить напоказ какого-нибудь лихого брандмейстера, глядь, а его уже нету на том месте, где недавно еще сидел водокрутом. Попасть в фельетон боялись и в силу печатного слова верили.
Но замечал Бобров, как сатира мельчала, тускнела и, можно сказать, попала в ту книгу, куда заносят исчезающих или исчезнувших представителей флоры и фауны. Фельетонисты стали стрелять весьма редко и стреляли бекасинником: ни вреда особенного, ни урона пальба их не приносила. Какой-нибудь фельетонный герой-мошенник отряхнется от мизерно мелкой дроби, прочихается от пороховой гари, выжмет в платочек нос, и, оставшись таким образом целым и невредимым, в лучшем случае перемещенным от одной злачной кормушки к другой, продолжает с удвоенной прытью набивать собственные карманы «нежатым пшеном». Шуму о казнокрадах и расхитителях кругом хватало, а проку ни на волос не было. Зло множилось, хомяки плодились. Да и как не плодиться, не множиться, если в самих министерствах чиновники мздоимствовали один другого чище и хлеще! Конечно, кое-кого из них иногда уличали, карали, но впечатление от этой борьбы складывалось такое, будто искоренялось зло стыдливо и не всерьез, тишком-шепотоком, мол, какая семья живет не без урода. Себя ли боялись, или со стороны кого.
Долго творились дурные дела и делишки, но есть терпению предел, и он наступал. Еще бы промешкать чуть-чуть, то увязли бы не по колено, а по уши. И вспомнилось тут Боброву давно прочитанное: «Чудище обло, озорно, стозевно и лайет».
Теперь на борение со злом рать надвинулась. На свет божий стали вытаскивать целые легионы самых разномастных преступников, и столь их, когда-то сокрытых и алчущих, повылазило на обозрение разгневанной публики, что газеты едва успевали оповещать во весь голос о том, где, когда и кого разоблачили, какому предали суду. К Боброву подступила от изумления икота: сколь жулья развелось матерого, бог ты мой праведный! И еще думалось честному человеку: одолимо ли это все, достанет ли сил смахнуть голову мерзопакостной гидре? И рикошетом являлось иное сомнение: а надо ли брать за горло медвежьемысских ловчил? Ведь такими они казались теперь Боброву маленькими в сравнении с теми, о ком возглашали со сцен и на площадях. Где-то — киты-воротилы, а здесь — саранча мелкотравчатая, баловни фортуны. Ну велик ли, подумаешь, грех, если пять весен кряду медвежьемысский прокурор использовал вертолет для гусиной охоты! Попутно слетал, да попутно назад возвратился. Правда, потом ему это понравилось, и он уже стал палить по гусям прямо в воздухе, настигая крикливый клин на вертолете. «Озорство» районного прокурора высветилось, служителя Фемиды журили в инстанциях, и… препроводили на ту же роль в другой район, с окраины северной в южную. Иные были тогда времена, начальство начальству мягко стелило, и спать, и сидеть было не жестко.
«Что было, то было, и стоит ли вспоминать прошлогодний снег? — спрашивал себя Бобров и отвечал: — Стоит! А если строго спросить у совести, то трижды стоит. Что за привычка укоренилась в нас — отворачивать ясные очи от неприглядных картин, не замечать в упор пакостника, особенно, ежели он при регалиях, с жезлом власти в руках? Боялись, угодничали? Допустим, но ведь не все же! Почему было так, почему? Не сами ли ждали от суерукого чиновника милосердия, когда вдруг окажемся пойманными с украденным общественным поросенком за пазухой? Похоже, так. Рука руку моет».
Бобров много думал над тем, кто кого и за что выгораживает, кто, где и как ловчит, жульничает. И местные мошенники для
Боброва никак не становились крупнее того, чем были: как ни крути — мелки, может быть, даже жалки. Не миллионщики же, не подпольные фабриканты! И усмехался, прерывая свои не досужие рассуждения:«А ведь дорастут, дай им волю. Начни с малого дапродолжи крупно — верняком в именитые жулики выйдешь. Но зато и забот прибавится, как изворотливей увернуться, чтобы арканом-то правосудия не захлестнуло. Ведь истина остается, что кары за прегрешения не миновать, за все платить приходится. Значит, надо, надо от мошенничества предостерегать, будь то мошенник крупный, или помельче. Ведь коготок увяз — всей птичке пропасть».
Собственно, лютого зла у Боброва за душой не было ни на Смагина, ни на Глушакова. Он им желал добра, спасения, потому-то и шел всегда против их жадности. Не раз Бобров предостерегал того и другого, а те в ответ лишь посмеивались, по плечу его хлопать пытались, а он злился, видя их увертливость и неуступчивость, желание упрямое все свести на смешки. Бобров был у них камнем на шее, давил им на совесть, но получалось, что в дураках оставался он, а они, вроде, в умниках. Они «жить умели», а он, по их мнению, нет — простофильничал, в «честное платье» рядился. Смагин однажды так Боброву и высказал, мол, чисторуким себя считаешь, подолом честного платья метешь. Обидного в этих словах не было, но выходило, будто за его честность краснеть надо, а не гордиться, а им, Смагину и Глушакову, за изворотливость их воровскую медаль вешать. С ног на голову переставлялось все, и нормой считалось дурное, постыдное.
Старший Ондатр правоту ценил наравне с хлебом насущным. Почему, в самом деле, он исполняет закон, на рожон лезет за справедливость, а капитан милиции Смагин и леспромхозовский воротила Глушаков в обход закона идут, хотя с других виноватых дерут шкуру, под статьи уголовные подводят, речи правильные толкают, за красным сукном в президиуме сидят? Ну, оступились, напакостили, так хоть бы признались по чести и совести. Нет, многого хочешь от них, ретивый капитан-инспектор! А как было бы хорошо, как славно — покаяться-то, всему миру открыто в глаза посмотреть! Могли бы остепениться, могли. Вот лет пять назад было у него столкновение с одним здешним авторитетом, Федором Сергеевичем Кутицыным. Важный был человек, слишком заносчивый, пытался чуть ли не весь медвежьемысский горизонт собой заслонить…
Работал Кутицын начальником ремонтно-эксплуатационной базы речного флота, а база эта была придана здешним леспромхозам. Волево, жестко руководил Кутицын и был из чалдонов сам, тутошний. И конечно — рыбак отменный, к тому же жадный в этих делах: не на уху и жареху старался поймать, а для большого запаса себе и дяде ловил круглый год. От ловли его доставалось и свату, и брату, и чиновникам, какие в гости к нему наезжали всегда большим числом и охотно, и тем, к кому сам на поклон шел за какой-нибудь надобностью. Без поклона, известно, не проживешь. Только поклон от поклона отличен бывает: один от чистого сердца, от красоты души, другой — по расчету, мол, поклонюсь до земли и укушу за пятку.
Хватать Кутицына Бобров не собирался, когда нужда привела его к Федору Сергеевичу. Застал он начальника ремонтно-эксплуатационной базы флота не в тиши кабинета, а в ремонтном цеху, где было полно людей, и Кутицын давал кому-то накачку. Он долго не обращал внимания на посетителя, хотя по телефону согласился встретиться с Бобровым и помочь в его просьбе. Дело в том, что, придя на свой теперешний пост, капитан-инспектор рыбоохраны вынужден был в скором порядке налаживать судно, вот этот «Гарпун». Начальник бассейновой рыбоинспекции Низкодубов прямо давил на него, торопил разворачиваться. У корпуса «Гарпуна» была разорвана носовая часть. Бобров сам отрезал ее и приварил другую. Трудности это ему не составляло, потому что имел навык и в сварке, и в газорезке. Кутицын помогал Боброву материалами, однако не по радению к ближнему, а преследуя свою выгоду: я тебе помогу оборудовать катер, а ты мне не мешай осетров ловить.
Пока доводили «Гарпун» до ума, браконьеры не дремали, и особенно он, Кутицын. Бобров однажды, нахмуря белесые брови и уставя выпуклые голубые глаза на Федора Сергеевича, заявил ему:
— Разгульничаете вы на реке уж слишком, товарищ директор! Прекращайте-ка, а?
— Слухом пользуешься, не гоже так, — отвечал занозисто Кутицын. — Поймаешь меня с осетром, тогда и в глаза тычь!
— По мне легче предупредить тебя, Федор Сергеевич, чем потом протокол составлять. Все же ты человек с положением, да и помогаешь мне много, хотя мы ваши счета все оплачиваем.