Кремлевский опекун
Шрифт:
– Поддерживаю, – опережая вопрос судьи в свой адрес, односложно согласился прокурор. В подобной ситуации он вряд ли мог занять иную позицию.
– Принято. Экспертиза будет, – удовлетворенно подвела черту под темой Галина Николаевна.
«Какое счастье! – подумал юный подсудимый. – Будто им неизвестно, что на самом деле произошло в камере и почему». Сироткин продолжал упорно верить, что судья с адвокатом и прокурором заодно с этим присяжным Грязновым.
Закрыв лицо руками, Настя тихонько всхлипывала. На самом деле ей хотелось выскочить на сцену и вцепиться что есть силы в прическу Зуевой. Она правда не видит, что Димку сильно били?
* * *
Хотя Духон и советовал другу пока оставаться на Валдае, тот все-таки не выдержал и соскочил в Москву. Лев так и не
Бросалось в глаза, что корреспондент «Комсомольца» изначально ведет себя наплевательски по отношению к происходящему в суде. И дело даже не в том, что он сразу как свинья напился в баре. В конце концов, у каждого свои творческие причуды. Багрянский относился к ним терпимо, поскольку знал немало талантливых коллег, которым дурь в голове не мешала выдавать качественное количество строк в номер.
Беспокоило его другое: прочное ощущение того, что автора будущей публикации ход процесса занимал не сильно, будто он заранее все для себя определил и вообще владеет гораздо более обширной информацией, чем все другие его коллеги.
Немного поразмышляв, Багрянский решил в Москве кое-что перепроверить, а заодно сориентироваться в отношении к процессу со стороны столичной журналистской братии. Духона он предпочел не вводить в курс дела, благо пока ничего нового сообщить ему не мог, а тот раздражался, когда его отрывали по пустякам. Багрянский пожалел лишь о том, что пришлось разрушить собственные старательно выстроенные романтические планы на вечер. Он представил, как вытянется лицо московской журналистки, кажется, ее зовут Марина, с которой они договорились встретиться в гостиничном холле этим вечером, если его там не окажется.
«Что-нибудь придумаю, когда вернусь, – успокоил себя Лев. – Когда женщина хочет верить, она поверит. Тем более тут, вероятно, придется кантоваться еще не один день».
Утром во вторник, вернувшись из Москвы в «Никольскую слободу», Багрянский первым делом разыскал по телефону Родиона Корниенко.
– Привет, узнал?
– Вы где, Лев Владимирович? – вопросом на вопрос ответил директор «Слободы».
– Не знаю, как тебе это понравится, а я уже опять здесь, на Валдае. Ты-то сам где?
– Где мне быть? На процессе, естественно.
– И как дела на вашем процессе века? Я имею в виду вчерашний день, – полюбопытствовал Багрянский.
У него в сумке лежал добытый с большим трудом сигнальный номер «Комсомольца», где достаточно живо описывались первые дни суда и высказывались прогнозы по поводу его дальнейшего хода. Всю обратную дорогу Багрянский искренне недоумевал, откуда автор статьи знал, что, например, сказала судья, а что – прокурор, как при этом выглядел подсудимый и многие другие мелочи. Наверняка ему кто-то сливает информацию. Процесс-то закрытый. В редакции «Комсомольца» на такое ни за что бы не пошли! У них с информацией очень строго – как-никак это вопрос престижа. В том, что это так, Багрянский убедился, как только как бы ненароком позвонил редактору, с которым был в приятельских отношениях, чтобы выудить любую дополнительную информацию. Но натолкнулся на хорошо эшелонированную оборону, что подтверждало наихудшие опасения по поводу суда в крохотном российском городишке. Чтобы добыть злополучный номер газеты, он просто сторговался с милицейским охранником при входе в типографию на Пресне, и тот за двадцать баксов снял для него с ротации первый же экземпляр. Правда, просмотрев публикацию, Лев убедился, что затраченные усилия того стоили.
– Дела как сажа бела, – грустно заметил Родион. – Плохо дело. Парня не узнать...
– Что так?
– Дело – труба, – пояснил он. – Вы помните лицо парня? Не напрягайтесь, можете просто забыть. Когда я его увидел, у меня создалось впечатление, что по его еще совсем недавно приятному, фактурному лицу прошелся
табун лошадей. От глаз – лишь тонюсенькие щелочки в фиолетовых фингалах. На лбу сразу три кровавых ссадины, густо кем-то «заштукатуренные» пудрой. На щеке огромная сиреневая опухоль. Парня били! Понимаете, Лев Владимирович! И судя по всему, лупили от души. Это же очевидно – сомнений на этот счет у меня нет никаких.– Успокойся, Родион Николаевич. Это я понял. Что еще?
Глотнув воздуха, словно у него не хватило дыхания, Корниенко стал рассказывать. Из его слов выходило, что-то явно изменилось в атмосфере процесса. Даже судья Зуева при всей своей невозмутимости казалась чуточку растерянной. По едва заметным штрихам новоявленный заседатель заключил, что судья колеблется, сомневаясь, продолжать ли разбирательство в прежнем академическом русле. Казалось, Зуева как в засоренном лесу прощупывает каждый свой шаг, чтобы в любой момент зарезервировать за собой право на перемену позиции в свете, например новых поворотов в деле. Пару раз, ухватившись за слова прокурора, она стала дотошно и многозначительно уточнять сначала у него, а потом и у Сироткина, когда именно подсудимый познакомился с Настей Уфимцевой, имеются ли у них какие-нибудь старые семейные фотографии, не сохранились ли такие фотографии в архивах детских домов? Зуева еще раз вернулась к теме мотивации Добровольского при взятии на себя роли опекуна обоих детей, когда тот подбирал подопечных. Внимательно сопоставила их имена и даты рождения. При этих вроде бы безобидных вопросах прокурор Гришайло многозначительно и согласно кивал, чуть ли не давая понять Зуевой, что одобряет ее действия. «Валдайские любовники», так про себя Зуева стала именовать Сироткина и Уфимцеву, отвечали как на школьном уроке – заученно и безразлично. Больше всех разнервничался Добровольский, чуть ли не обрывая судью на каждом вопросе словами типа: «А вам какое дело до моих мыслей и мотиваций?» Зуева даже удивилась. Что так возбудило бывшего вояку? Вопросы самые естественные... Впрочем, ничего нового лично для ее понимания все эти уточнения, как и следовало ожидать, не дали. Однако ее непонятные присяжным, в том числе и его, Корниенко, потуги не находили в них ожидаемого отклика. Чего, мол, судья тянет волынку? И отчасти были правы, тем более что Галина Николаевна сама недопонимала до конца. Чего?
Для Галины Николаевны еще накануне вечером стали вдруг проясняться отдельные пикантные моменты дела, о которых она и не ведала. Во всяком случае, Зуева теперь догадывалась об истинной причине нескрываемого возмущения местных людей, о чем ее регулярно информировал то начальник милиции, то другие доброхоты. Недаром говорят, что сплетни и слухи разносятся быстрее, чем газетные статьи и следственные изыски.
Вчера вечером ей неожиданно позвонил титулованный московский коллега. Она была крайне удивлена, поскольку никак не ожидала услышать в трубке его обволакивающий, слегка картавый говор. Они до этого тесно не общались, разве что вежливо кивали друг другу на официальных мероприятиях. А тут вдруг он ее специально разыскал, разговорился, оказался необыкновенно щедр на комплименты.
– Вы знаете, Галина Николаевна, с каким уважением я к вам отношусь. Вот и захотелось вас поддержать, – наконец перешел он к делу. – Пр-роцесс должен стать во всех отношениях показательным... Я даже вам завидую.
– Пока, собственно, завидовать нечему. Я только пытаюсь до конца разобраться.
– Вот именно, вот именно. Я и не сомневался, что вы займете именно констр-руктивную позицию. У нас еще много законодательных пр-робелов, и долг опытных юристов – р-работать над заполнением этих юрридических, так сказать, пустот.
Зуева насторожилась. Куда он клонит, о каких пробелах бубнит?
Коллега между тем продолжал, не скупясь на эмоции:
– Нужны убедительные пр-рецеденты, и кому же, как не нам, их создавать! Все это совер-ршенно возмутительно. Вы посмотрите, что твор-рится вокруг, что открыто пр-ропагандир-руют в некоторых изданиях, я уже не говорю об Интер-рнете!
– Я с вами полностью согласна, коллега. Однако, надеюсь, вы не станете отрицать, что общий фон в обществе зависит не только от судей?