Красный шатёр
Шрифт:
Наконец ткань, прикрывавшая вход в шатер Иакова, была поднята, мой отец и Исав вышли наружу, жмурясь на еще не угасшее сияние заката, и приказали подавать вино и приступать к трапезе. Два брата сидели на одеяле, которое Иаков расстелил своими руками. Их сыновья устроились в очередности, отражавшей существовавшую в семье иерархию: Елифаз и Рувим стояли за спинами отцов, Иосиф и Корей сидели по сторонам от них. Бегая туда-сюда с винными чашами, я отметила, что мои братья не только превосходили числом сыновей Исава, но и были намного красивее. Тавея подавала мужчинам хлеб, а наши матери и их служанки наполняли тарелки, пока мужчины не насытились так, что больше уже не могли есть.
Каждая женщина при этом подмечала, кто отдал предпочтение приготовленному ею мясу, испеченному
Исав охотно пил пиво, сделанное Лией, и налегал на приправленную луком козлятину - блюдо, которое особенно удавалось Билхе. Иаков ел немного, но сделал всё возможное, чтобы воздать должное еде, принесенной ему Васемафой и Адат.
Когда мужчины покончили с трапезой, за еду принялись женщины и девочки, но, как обычно бывает в дни больших пиров, за время долгих часов готовки все уже так напробовались, что почти лишились аппетита. Моим матерям прислуживали рабыни Исава -две крепкие девушки с маленькими серебряными колечками в верхней части ушей. Одна из них была беременна. Тавея шепнула мне, что та носит семя Исава и, если родит сына, снимет серьгу и станет его младшей женой. Я пригляделась к этой рабыне, чьи лодыжки были толстыми, как у Иуды, а затем взглянула на стройную Васемафу и сказала подруге, что вкусы Исава широки и разнообразны. Она захихикала, но близость Адат заставила нас умолкнуть.
Дневной свет угасал, когда Иаков и Исав начали рассказывать истории. Наши работники принесли светильники, рабы Исава наполнили их маслом, и языки пламени плясали на лицах всех членов моей семьи, внезапно ставшей столь многочисленной. Мы с Тавеей сидели бок о бок, слушая историю нашего прадеда Аврама, покинувшего древний дом в Уре, где поклонялись Луне во имя Нанны и Нингаль, и отправившегося в Харран, куда юношу вел голос бога по имени Эль, который в конце концов направил его в Ханаан. На юге Аврам совершил великие деяния: убил тысячу человек одним ударом, потому что Эль дал ему силу десяти тысяч мужчин.
Иаков говорил о красоте Сары, жены Аврама и служительницы Инанны, дочери Нанны и Нингаля. Инанна так любила Сару, что явилась той в терпентиновой роще в Мамре и на склоне лет подарила ей здорового сына. Этот сын и был нашим дедом Исааком, мужем Ревекки, приходившейся жрице Саре родной племянницей. Да-да, той самой Ревекки, моей бабушки, которая теперь служила в святой роще Сары в Мамре.
Должным образом припомнив события из семейной истории, отец и дядя перешли к рассказам о своем детстве: они похлопывали друг друга по спине, описывая времена, когда ускользали из сада своей матери, чтобы поиграть с новорожденными ягнятами, перебирали имена любимых собак: Черный, Пестрый. Братья особенно нахваливали удивительную суку со странным именем Трехногое Чудо: она пережила нападение шакала и, даже став калекой, охраняла стадо наравне с лучшими псами.
Так приятно было видеть лицо отца, захваченного потоком этих воспоминаний. Он словно бы вновь стал мальчишкой - беззаботным, сильным, смышленым. Исав напомнил ему, как однажды они свалились в вади и явились потом в шатер матери, покрытые густой серой грязью. Братья смеялись, вспоминая, как украли хлеб, приготовленный для семьи на целый день, и потом, объевшись так, что обоим стало дурно, терпеливо приняли побои.
Когда бесчисленные истории закончились, наступила приятная тишина. Мы слушали шорох стад и журчание Яббока. А затем Исав завел песню. Мой отец улыбнулся и подхватил, громко и страстно, и я слушала незнакомые слова пастушеской песни, где рассказывалось о некоем баране, сумевшем обрюхатить великое множество овец. Женщины поджимали губы, возмущаясь столь непристойным текстом. К моему удивлению, все мои братья, как родные, так и двоюродные, прекрасно знали слова и присоединились к певцу, периодически разражаясь возгласами и смехом.
Когда мужчины закончили петь, Исав кивнул своей старшей жене, которая подала знак, отверзающий уста всех его женщин. Они исполнили гимн в честь Анат (так ханаанеянки называли Инанну), восхваляя доблесть богини в войне и ее силу в любви.
Их песня настолько отличалась от всего,
что я слышала прежде, что по шее у меня побежали мурашки. Я даже подумала на мгновение, что Иосиф пощекотал мне шею травинкой, и обернулась, чтобы упрекнуть его. Однако увидела, что брат сидит рядом с отцом и глаза его сияют.Ханаанеянки пели в унисон, сплетая паутину звука. Их песня напоминала воздушную, радужно окрашенную ткань. Я даже и не предполагала, что человеческие уста способны воспроизвести такую красоту. Никогда раньше я не слышала подобной гармонии.
Когда они закончили, я почувствовала, что на глазах у меня выступили слезы, и заметила, что щеки Зелфы тоже влажные, Билха в восхищении приоткрыла рот, а Рахиль смежила веки, погрузившись в музыку. Мужчины аплодировали и просили спеть еще, так что Васемафа завела новую песню о жатве и полноте земли. Тавея присоединилась к матери, и я была потрясена тем, что моя новая подруга способна создать такое чудо. Я прикрыла глаза. Женщины пели, словно птицы, однако еще прекраснее. Их голоса звучали, как ветер в кронах деревьев, только громче, напоминали журчание реки, но при этом обладали смыслом. Затем слова иссякли, и они просто издавали звуки, которые ничего не значили, но выражали радость, наслаждение, желание, умиротворение. «Лу, лу, лу», - пели они. И когда закончили, Рувим рукоплескал музыке наших родственниц и низко поклонился им. Иосиф, Иуда, Дан также последовали его примеру, и я подумала тогда, что у меня лучшие братья на свете.
Потом были другие песни и истории, и мы долго сидели при свете ламп. И лишь когда взошла луна, женщины опустошили последнюю чашу и поднялись. Со спящими детьми на руках молодые матери двинулись к своим постелям, и мужчины тоже расходились по своим шатрам. Только Иаков и Исав долго еще сидели, молча глядя на догорающий фитиль последнего светильника.
Мы с Тавеей ускользнули от всех и, обняв друг друга за талию, отправились к реке. Я была совершенно счастлива. Я могла бы простоять там до рассвета, но пришла мама, улыбнулась Тавее, а потом крепко взяла меня за руку и увела прочь.
На следующее утро я проснулась от звуков племени Исава, готового выступить в путь. Во время ночного разговора братья договорились, что Иаков не последует за Исавом в Сеир.
Как бы ни обрадовала обоих эта встреча, у каждого из них была своя судьба. Дядя мой владел огромными землями, а положение его было стабильным. И, присоединись мы к нему, Иаков потерял бы независимость и почувствовал бы себя уязвленным. Мои братья тоже оказались бы в незавидном положении, так как у сыновей Исава уже имелись свои стада и земли. Прошлым вечером все мы были очень близки, но сыновья Исаака не пришли к полному примирению, да этого и не могло случиться. Шрамы, которые эти двое носили в душе уже двадцать лет, не могли исчезнуть за одну встречу, а привычки, сложившиеся за время долгой разлуки, пролегли между ними, словно стена.
Тем не менее, братья крепко обнимались, обмениваясь взаимными заверениями в любви и обещаниями встретиться снова. Рувим и Елифаз похлопали друг друга по плечу, женщины кивнули на прощание. Тавея, не побоявшись наказания, убежала от матери, чтобы обнять меня, и каждая из нас почувствовали вкус слез своей новой подруги. Пока мы обнимались, она прошептала:
– Прими мое сердце. Мы скоро снова будем вместе в шатре нашей бабушки. Я слышала, как мама сказала, что мы обязательно встретимся там с вами на Празднике ячменя. Запоминай все, что случится до тех пор, а потом обязательно мне расскажешь.
– С этими словами она поцеловала меня и побежала к своей матери.
Тавея махала мне рукой, пока не скрылась из виду. Как только они ушли, отец поручил Рувиму и Лии собираться в дорогу.
Я с легким сердцем выполняла работу, без страха ожидая продолжения наших странствий, мечтая снова увидеть подругу и познакомиться с бабушкой, которая постепенно оживала в моем воображении. Я была уверена, что Ревекка полюбит моих матерей; ведь они были ее родными племянницами, а не только невестками. Я представляла, как стану ее любимицей. «Почему бы и нет?
– думала я.
– В конце концов, я же единственная дочь ее младшего сына».