Короткая встреча
Шрифт:
Моя мама писала дневники, рассказы, сценарии, повести, и мне кажется, что в то время, когда она была жива, я была так же невнимательна к её литературной работе, как сейчас мои дети невнимательны к моей. Однажды я, даже не прочитав, упрятала на дальнюю полку шкафа в прихожей несколько доверенных мне ученических тетрадок со сценарием, написанным мамой по роману А. Виноградова "Осуждение Паганини". Стыдно вспомнить об этом теперь, когда с запоздалой любовью и душевным трепетом я перечитываю её воспоминания о детстве и юности моего старшего брата Алемдара и последнюю её работу "Время и люди" - воспоминания о днях её молодости.
Безмерна и глубока моя благодарность маме за то, что на склоне лет она успела записать свои воспоминания - шесть ученических тетрадей, исписанных неровным, корявым почерком старого, плохо видящегс человека, и теперь с этих страниц передо мной живым, немеркнущим, не тускнеющим от пелены прошедших лет встает образ моей молодой мамы - смелой, волевой, умной, образованной девушки, встретившей и полюбившей нашего отца.
Думаю, что
Мгновенно пролетающая жизнь каждому человеку оставляет разного рода воспоминания. Мне давно хотелось рассказать о ярких зрительных впечатлениях, оставшихся в памяти души именно благодаря цепкой памяти глаз. Два моих первых рассказа с одинаковым названием "Улыбка" были пробными попытками описать запомнившиеся зрительные впечатления, мгновенно промелькнувшие во времени, дополнив их психологическим анализом. Мгновенность и зрительность объединяют и те мои разрозненные и разновременные впечатления, о которых пойдет речь дальше.
Когда мы в первый раз осматривали эту дачу в год её покупки, то больше всего меня поразили огромные окна - от пола до потолка - на холодной веранде, тогда же мы решили сделать из неё теплую комнату - нашу спальню. Спустя два года началась перестройка этой веранды по проекту архитектора, сохранявшему максимально возможный для будущей комнаты размер окон. В августе, когда закончился связанный с кладкой кирпичных стен этап работы, и я уже порядком пропылилась и устала от ремонта, проходившего под моим неусыпным контролем, муж отправил меня с дочерью отдохнуть в Феодосию, там киностудия им. Горького снимала фильм "В небе ночные "ведьмы"", к которому он, как композитор, писал музыку; по его просьбе администратор картины снял для нас на три недели комнату.
Сам город стерильно стерся из моей памяти, как будто я никогда в нем и не была, только тихий, райский уголок побережья с безмятежным прозрачным морем и чистейшим белым песочком пляжа, куда однажды нас пригласила режиссер картины посмотреть съемки одного из эпизодов фильма, да огромные розовые помидоры "бычье сердце" со стаканчиками свежайшей сметаны - вот и все мои бытовые воспоминания, Я очень люблю живопись, и мне часто приходилось переживать сильнейшее эмоциональное волнение, связанное с увиденными шедеврами, но то, что со мной случилось, когда мы отправились в Феодосийскую государственную картинную галерею им. И. Айвазовского и я, равнодушно обойдя все залы, вдруг замерла перед громадной картиной "Среди волн", не имело ничего общего с привычным для меня эмоциональным воздействием живописи. На картине движение волн было так выписано художником, что, казалось, открывалась бесконечно таинственная, неведомая жизнь темных глубин моря, и на мгновения мне показалось, что когда-то я родилась в этой пучине, в этих темных таинственных глубинах, в этом обволакивающем, клокочущем кипении, вздымающиеся бело-голубые хлопья пены и мириады брызг вынесли меня в жизнь и сейчас, сию минуту навсегда поглотят и унесут обратно, что я умру, растворившись там, среди этой бескрайней, бездонной, бушующей бездны волн. Айвазовский закончил эту картину за два года до смерти, возможно, что таким загадочным, мистическим образом мне передались его предсмертные ощущения, его понимание моря как единого таинственного бездонного организма - колыбели жизни и смерти, и мне посчастливилось на мгновения проникнуть в манящую, магнетическую суть его шедевра.
И ещё одно зрительное впечатление связано с пребыванием в этом стершемся из памяти городе. Мой брат Алемдар со своей дочерью приехал к нам погостить на два-три дня. В то лето он заканчивал работу над двадцать третьей симфонией "Аз Иисус" - последней симфонией из 6-ти частного цикла "Бысть" (по Апокалипсису). В те годы я, поглощенная своей семьей и хозяйственными делами, не вникала в подробности, касающиеся его творчества, и совсем не осознавала эпохального значения его величайших симфоний слишком привычным было то, что он вечно сочиняет и сочиняет - одаренный, отрешенный, одержимый музыкой. Перед приездом к нам Алемдар пробыл десять дней в Севастополе, где и купался, и продолжал работу над симфонией "Аз Иисус". Обычно сочинять музыку он уходил далеко, за десять километров от родного Симферополя, и где-то у подножия гор, в окрестностях деревни Чистенькая к нему, оставшемуся наедине с Богом, небом и землей, приходило, как он говорил, о т к р о в е н и е.
На городском пляже Феодосии мы вчетвером не могли разместиться, он был переполнен отдыхающими, я мы ездили на катере на другой пляж, где было посвободней. И вот на этом пляже однажды я увидела, как Алемдар вышел из воды и остановился у края прибоя, высоко подняв голову. Шумный пляж, купающиеся и загорающие люди - вдруг все вокруг него исчезло, он остался наедине с бескрайним простором неба и моря, с лицом, обращенным к солнцу. Его крупное загорелое тело, омытое морем, сверкало на солнце каплями стекающей воды, сошедшая с небес и услышанная им музыка могучими пронзительными токами наполнила и напрягла все мышцы, все клетки, все естество его тела, в такт музыке сжимались руки, двигалась голова, и большое сильное сверкающее тело казалось единым
живым звучащим инструментом, играющим музыку моря, земли, неба - музыку жизни, посланную Богом. Я не могла слышать эту божественную музыку, но почувствовала её неземное, космическое происхождение, её проникающее в душу исполинское излучение, её колоссальную мощность и энергию. Мощный и могучий, как Иисус Христос на фреске Микельанджело "Страшный суд", одухотворенный сошедшей с небес музыкой, Алемдар так и сохранился в моей зрительной памяти, но только спустя два года, когда симфония "Аз Иисус" прозвучала в Колонном зале, мне стало понятно, какую прекрасную музыку Алемдар слышал в те запечатлевшиеся в моей зрительной памяти мгновения.Ещё одно зрительно запомнившееся мгновение связано с исполнением симфонии "Аз Иисус". Когда 19 декабря 1982 года Большой симфонический оркестр Гостелерадио СССР под управлением В. И. Федосеева впервые исполнил "Аз Иисус" в Колонном зале Дома Союзов, трудно было предположить, что это замечательное исполнение окажется по сей день единственным в нашей стране. К счастью, 17 сентября 1995 г, в Берлине эту же симфонию с успехом исполнил Берлинский симфонический оркестр под управлением В. Д, Ашкенази, после исполнения симфония была записана для компакт-диска.
Утром 19 декабря 1982 г. мы с Алемдаром поехали в Колонный зал на генеральную ряпетицию, с которой я вернулась домой в недоумении, - я не смогла понять музыку, я не знала, о чем она, в этой музыке мне недоставало мощности и выразительности звучания (оказалось, как мне позже объяснил Алемдар, медная группа берегла себя для вечернего концерта и на репетиция играла вполсилы). Проигнорировав мои настойчивые просьбы лично отнести билеты на концерт Т. Н. Хренникову, принимавшему сердечное участие в судьбе Алемдара, Алемдар после репетиции отправил к нему с билетами музыковеда из Симферополя М. М. Гурджи, а сам пошел в церковь на ул. Неждановой, предпочтя в такой святой день обратиться за помощью не к земному, а к небесному покровителю (19 декабря - день Святого Николая-угодника, которого Алемдар почитает своим покровителем). Когда Алемдар вернулся, отдохнул и пообедал, я попросила его объяснить мне, о чем музыка симфонии, чтобы легче было её слушать и воспринимать вечером на концерте, В тот день у нас были гости из Перми - бывшая одноклассница мужа со своей приятельницей, они тоже собирались с нами вечером на концерт, мы расположились в кабинете мужа, Алемдар сел за рояль и для нас троих проиграл всю симфонию, сопровождая игру разъяснениями музыкальных эпизодов, как бы зрительно их расписывая. Он говорил о расстилающейся безлюдной равнине, где гулко разгуливает ветер и где раньше был великолепный город, о трехкратных волновых попытках восстановить разрушенный город, я помню грустный, щемящий вальс в каком-то кабачке, возникающий на рейде белоснежный корабль, сотворение города, сотворение красоты, смерть создавшего её художника, ослепительное торжество красоты. Вечером на концерте симфония так глубоко проникла ко мне в душу и так сильно потрясла меня именно благодаря разъяснениям Алемдара. Когда же прозвучало скорбное соло контрабаса, знаменующее предсмертные видения и смерть художника, и оркестр, торжественно и величаво утвердив сотворенную красоту, всей своей увеличенной тройным составом мощью, поддержанной могучим ревом добавленных к нему шести саксофонов, начал стремительный, триумфальный финал, то вместе с огненным пульсирующим вихрем музыки в космос понеслась и моя спрессованная, сжатая сильнейшим эмоциональным волнением душа.
Чтобы остановить несущийся в космос ревущий ослепительный звуковой смерч, Владимир Иванович Федосеев взмахнул в последний раз руками и замер, низко согнувшись над пюпитром, с нечеловеческим напряжением как бы обхватив, сдержав, сжав этот смерч руками, вобрав его в себя. Зал неистовствовал, бушевал аплодисментами, криками "браво", я же сидела в полнейшем оцепенении, не могла ни хлопать, ни встать, не могла отвести глаза от согнувшейся над пюпитром фигуры дирижера, удерживающей в себе отзвучавшую музыку и от колоссального напряжения не могущей разогнуться. Наконец, Владимир Иванович распрямился, повернулся лицом к залу, поклонился и аплодисментами вызвал Алемдара, но в моей зрительной памяти остались не его поклоны и улыбающееся, удовлетворенное лицо, а согнувшаяся над пюпитром фигура в мгновения высочайшего напряжения его человеческих сил в финале симфонии, в момент остановки грандиозного звукового взлета оркестра.
Расскажу о мгновениях, которые бережно, с нежностью и теплотой почти сорок лет хранятся в моей памяти. Мы поженились с мужем в январе 1957 года, будучи студентами четвертого курса, - муж учился на теоретико-композиторском факультете Московской государственной консерватории (вместе с Алемдаром), я - на юридическом факультете Московского государственного университета. После зимних студенческих каникул муж улетел в Таджикистан подзаработать денег оркестровкой музыкальных произведений таджикских композиторов, намеченных к исполнению на декаде Таджикской CCР в Москве, На время его отсутствия я покинула крошечную квартирку, которую он снимал, и вернулась в свою комнату в общежитии студентов юрфака в высотном здании МГУ на Ленинских горах. Однажды моя соседка по комнате пришла посидеть и поболтать вместе о подругой и приятелем - студентом второго курса физфака МГУ. Воспитанный, интеллигентный (его отец был главным режиссером одного из московских театров), раскованный в общении, образованный и начитанный, сначала он блистал перед нами своей эрудицией и знаниями, потом почему-то потерял к этому интерес и полностью перенес все свое внимание на меня, тихо и неприметно коротавшую вечер в мыслях и воспоминаниях о любимом и таком далеком сейчас муже.