Короткая ночь
Шрифт:
Горюнец усмехнулся одними губами, вспоминая этот «любой» выбор, состоявший на деле из одного только Михала.
— Ну, что молчишь? — продолжал Симон. — Что, неправду я говорю? Ну, допустим, женишься ты на ней — дальше что? На сколько тебя еще хватит, убогого? Тебе что: накахался вволю, наплодил целый выводок, да и помер себе на здоровье! А что ей с тем выводком с сумой по миру идти — до того тебе и дела нет! Да ну его, о чем с этим мерзавцем толковать, он все равно слушать не станет… Пойдем, хлопцы!
…Он не испытал облегчения, оставшись один. Все то, что сказал Симон, он знал уже и сам, а Симон лишь облек это знание в словесную форму.
Он крепко зажмурился, пытаясь
Вот бредет по полю, вслед за тощей кобыленкой, за тяжелой сохой, его Леся. Стиснув зубы, с трудом удерживая оглобли, ведет она борозду. Он отчетливо видит, как дрожат от напряжения ее тонкие руки, как вихляются, ходят туда-сюда непослушные оглобли, как вслед за ними шатается, ровно былинка на ветру, вся ее хрупкая фигурка. А лемех идет вкось, сбивается о камни, скользит поверху…
Так же, помнится, шла за сохой и его покойница-мать…
«…Последние дни она уж и не вставала совсем, — зашелестел в памяти Лесин голос. — Почернела вся, высохла… А голосочек какой стал слабенький… А однажды поутру забежала я к ней, а она… остыла уже совсем! И глаза закрыты, и руки на груди крестом сложены…»
Он вздрогнул от ужаса, разгоняя наваждение. Он не вправе допустить повторения этой беды и не допустит.
Леся пришла к нему на следующий вечер. Никто теперь не следил за ней: Савел был еще слаб, а Тэкля была слишком озабочена его здоровьем, чтобы еще и караулить бедовую внучку.
Он встрепенулся, услыхав ее шаги на дворе. Гайдук приветствовал ее радостным лаем. Чуть заскрипела дверь. Он обернулся — Леся стояла в дверном проеме — в рубахе с подвернутыми рукавами, в темной длымской паневе с двумя черными полосами понизу. Тонкие смуглые пальцы теребили гашник. А ему отчего-то вспомнился тот далекий летний день, когда он вернулся домой, и Леся сообщила ему горестную весть о кончине матери. Тогда она так же стояла в дверях — темный точеный силуэт в ярком прямоугольнике света, и так же теребила тонкими пальцами гашник будничной паневы. Слезы навернулись ему на глаза — Лесину фигуру окружил плавающий дымчатый ореол, совсем как в тот далекий день… Тогда, помнится, он тоже едва сдерживал слезы, перед глазами все плыло и двоилось.
— Ясю! — тихо позвала она.
— Да? — откликнулся Горюнец.
— Ясю, милый! — подалась она ему навстречу.
— Полно, Лесю, полно! — остановил он ее.
— Да что с тобой, Ясю? — ахнула девушка. — Что случилось, каханый мой?
Она уже почуяла неладное, но еще не понимала, насколько все серьезно.
Горюнец бережно снял ее руки со своих плеч.
— Не я твой каханый, Лесю, вот что, — ответил он.
— Как — не ты? — растерялась девушка. — А кто же?
— Кто бы ни был, да только не я. Послушай меня, Лесю. Пустое все… Одно слово — не судьба… Я… Я не люблю тебя.
Она изумленно вскинула ресницы, затем вздохнула и с облегчением рассмеялась:
— Ясю… А я-то сразу и не поняла, что ты шутишь.
— Я не шучу, — перебил он. — Лесю, постарайся понять. Ты молода, тебе жить бы да радоваться… А я… За мною ты себя погубишь.
От этих слов Лесины черные брови гневно взметнулись, глаза вспыхнули жутким огнем.
— Все ясно, — произнесла она мрачно. — Это они.
— Кто — «они»? — не понял Янка.
— Горбыли, кто же еще? Это они голову тебе затуманили, с толку сбили. Они и без того по всему селу трубят, что-де я молода, а твоя жизнь кончена… Их это слова! Ох уж, право, эти мне Горбыли!
— Нет, Лесю, — печально ответил он. — Это не Горбыли. Это — жизнь.
— Будь она проклята, такая жизнь! — выкрикнула она в гневном отчаянии. — Будь прокляты они все!
Закрыв лицо руками она бросилась прочь из хаты — только косы плеснули следом.
Он
едва удержался, чтобы не броситься вслед за нею, как непременно сделал бы раньше. Но теперь он не вправе был ее останавливать. В бессильном горе опустился он на лавку, закрыв руками лицо, как только что она. Впереди ждала его жизнь — одинокая, безотрадная и, видимо, недолгая. А в душе вновь поселилась черная пустота — как тогда, после ухода Кулины.Он не помнил, долго ли так просидел в тяжком своем оцепенении; но когда отнял наконец от лица руки, солнце уже скрылось за лесом, над его черными вершинами дотлевала кромка зари, а в темнеющем небе замерцали редкие звездочки.
Он тяжело поднялся, накинул на плечи свитку и вышел из хаты прочь.
Она бежала через перелесок, не разбирая дороги, ничего не видя от слез — совсем как в то недавнее воскресенье, когда у нее мучительно открылись глаза на Данилино вероломство. Но теперь все было много тяжелее и безысходнее, чем тогда. Тогда се ее отчаяние, по существу, сводилось к полудетской обиде, к уязвленному самолюбию отвергнутой девушки, которой предпочли ту, что была со всех сторон хуже, но зато могла похвалиться «высоким родом». Ну, еще ехидное злорадство подруг, и боль обманутой мечты. Все это, конечно, было и горько и обидно, но, по большому счету, не так уж и страшно.
Теперь же она чувствовала, что земля уходит у нее из-под ног, что иссякают последние силы, которые она черпала прежде из благодатного и чистого источника, теперь навсегда закрытого для нее. Ясь был не только старым другом; за эти долгие годы он успел стать частью ее самой, частью неотрывной, неотделимой. Казалось немыслимым, невозможным, чтобы эта часть вдруг взяла и предала ее. Нет, в глубине души она понимала, что Ясь ее не предал, знала, как мучительно далась ему эта ложь о том, что он ее больше не любит, и что лишь тревога о ее будущем заставила его сказать эти горькие слова. Но мог бы, по крайности, прежде у нее спросить! И она бы ответила со свойственной ей горячностью, что ее не страшат никакие невзгоды, и никогда она его не покинет.
Но он, не спросясь, решил все по-своему. Она знала, каким упрямым и каменно-твердым может быть Ясь, когда убежден своей правоте. И пусть он по-прежнему любит ее — разве легче ей от этого, зная, что никогда он больше ей об этом не скажет?
Куда она бежала? Она не задумывалась об этом — ноги сами несли ее к Елениной отмели. Она позабыла и про Янкины запреты, и про гайдуков, которые могут подстерегать ее там. У нее не было мысли сделать ему назло, просто это было с детства дорогое ей место, куда она привыкла прибегать со своими большими и малыми бедами. Там, стоя на низко вымытом небольшом обрыве, глядя, как набегают на желтый песок легкие волны, как мерцает на солнце водяная рябь, вспоминала она о той далекой страшной беде, что постигла некогда их Длымь. Порой видела она мысленным взором прекрасный и строгий лик праматери Елены, что укоряюще качала головой. И ей бывало стыдно, когда вспоминала она, сколь ничтожны ее мелкие напасти в сравнении с настоящей бедой. И с этим стыдом у нее отчего-то просыхали слезы, уходили обида и гнев, и делалось на душе легко и покойно.
Теперь над Елениной отмелью лепетали березы, гасли в речных водах золотисто-алые блики заката. Как давно, казалось, не приходила она сюда! Тогда деревья еще были окутаны легкой зеленой дымкой, теперь же листва стала густой, насыщенной, взрослой. Почти сравнялись цветом, столь различные прежде, береза и граб, ветла и рябина.
Она подошла к своей березке, коснулась пальцами тонких веточек. Деревце совсем уже оправилось от давнего увечья и теперь шелестело на ветру живой листвой, не отставая от здоровых подруг. Ветерок развевал, слегка теребя, растрепанные концы повязанной вокруг березки холщовой ленточки, добела выцветшей на солнце.