Короткая ночь
Шрифт:
Народ у тына немо замер, потом сдержанно зароптал. Юстин, обезумевший от горя, бросился к неподвижному телу сына.
— Савосенька! — едва выдохнул он сквозь подступившие слезы. — Сынку мой родный!
Затем поднял на Янку свои выцветшие глаза, полные ужаса перед тем, что свершилось, еще не веря в самое худшее.
— Убил ты его? — еле слышно ахнул старик.
Янка не ответил. Все еще не в силах вздохнуть, он зачерпнул ковшом воды из бочки, стоявшей здесь же, на дворе, и единым духом выплеснул на упавшего. Тугие струи ударили по Савкиным загорелым щекам, потекли по шее, насквозь промочили рубаху. Савел застонал, заворочался, захлопал промокшими ресницами.
Народ,
— Ирод, убивец! — визгливой кликушей прокричала какая-то женщина.
— Не судите вы его, тетка Авгинья, — с трудом выдохнул Горюнец. — Не в себе он был…
— Ты убивец! — завизжала она в ответ.
— Та-ак! — протянул Янка. — Ну, коли я убивец, где же тогда убитый? — кивнул он на Савку.
И точно: тот уже не лежал, а сидел, морщась от боли, хватаясь за затылок. Промокшая рубаха пузырилась на его спине, словно парус, по ней растекались обширные грязно-серые разводы от промокшей дворовой пыли. Рядом суетился дед Юстин, пытался поднять его на ноги. Савка покачал головой, сжал ладонями виски: в голове, наверное, еще шумело, устоять на ногах не было сил.
— Что… что это было? — прошептал он наконец, и, глянув ему в лицо, Янка понял, что черный демон покинул его. Теперь это снова был всего лишь Савка, с его амбициями и нелегким характером, но по крайней мере не было в нем уже той дикой злобы, той бешеной ненависти. Сейчас она казался беспомощным, жалким, почти ребенком.
— Бедный хлопчик! — вздохнула другая соседка. — Как еще тот гад его до смерти не зашиб!
Откуда-то сбоку протолкалась Леся, порывисто обняла.
— Слава Богу, живой! — всхлипнула она, уткнувшись лицом Янке в грудь.
Толпа кругом загалдела с новой силой.
— Совсем девка стыд потеряла! Милуется еще с душегубом окаянным, и людей не стыдится!..
— К родичу бы подошла, поглядела бы, жив ли? — взвизгнула, кажется, тетка Маланья. — Так нет же, будет она с полюбовником обжиматься — у всех на глазах!
— Савка? — ахнула Леся. — Господи, что с ним?
— Аленка… — простонал Савел, увидев племянницу. — Выбралась-таки…
— Как ты? — спросила она, с сочувствием глядя на своего недавно столь грозного родича — поверженного, мокрого, с гримасой боли на лице.
— Голова болит… — прошептал Савка. — Убить он меня хотел, да вот не вышло… Не судьба…
— Как — убить? — растерялась Леся. — Да что ты говоришь, опомнись!
— Ну, сынку, видать, крепко ты головой-то приложился! — добавил Юстин.
Да ты вспомни, вспомни! — все больше распалялась Леся. — Разве это он тебя убить хотел? Это ведь ты сказал, что живому ему не бывать, вилы еще схватил, меня в хате запер…
— В хате, запер, вилы схватил! — перебила сварливым голосом тетка Маланья. — Нечего было подол трепать по всему селу, не хватался бы он тогда за вилы, вот что! Ну, что уставилась, бесстыжие твои очи! Верно Михалек тебя ведьмой назвал, ведьма ты и есть! Выдрать бы тебе очи твои колдовские, чтоб знала наперед… У, паскуда!..
— Вы, тетка Маланья, словами-то не бросайтесь попусту, — остановил ее Янка.
— Не к лицу тебе это, Маланья, напрасно ты девку срамишь! — поддержал его Юстин.
— Ах, напрасно? Нет, вы гляньте, какие тут заступники выискались! Ты-то, старый пень, уж и вовсе молчал бы! Ты и Ганку свою не устерег, и эта теперь того гляди солдатика в подоле притащит! Правду люди бают: яблочко от яблоньки недалеко катится… Да ну вас всех! — вдруг резко оборвала она свою речь, отчего-то обиженно всхлипнув. — А Михалек-то мой еще сватать ее хотел, просил в дом невесткой принять…
Не нужна мне такая невестка в моем дому, вот что!— Да уж, экое на всю краину позорище! — вступила Прасковья. — Слыхано ли где, чтоб за такую поганку хлопцы вилами поролись едва не насмерть!
— А кржебульцы из-за кого зуб на нас точат? — замолотил еще кто-то. — Того гляди, петуха подпустят; за одну мерзавку всех спалят дотла!..
Леся пугливо оглядывалась, крепче вцепившись в Янкину руку. Взгляд ее растерянно метался по сторонам — кругом злобные, враждебные лица, почти уродливые от исказившей их ярости; у иных слюна так и брызжет с губ. Что толку хвататься за Янку: разве сможет он один защитить ее от такой толпищи рассвирепевших баб? Она уже видела, как отовсюду к ней тянутся скрюченные злобные пальцы — теребить косу, царапать лицо… Ох, не вздумали бы, чего доброго, венок сорвать — тоненький налобный венчик, охвативший голову — знак девичества. Вот уж когда позор ей будет и в самом деле несмываемый…
Никто, однако, не тянул к ней рук. Суров людской закон: венок срывают, когда грех налицо. А если, как теперь, ничего не доказано, одни бабьи наветы — тут уж, хоть вся бешеной слюной изойди, а руки держи подальше!
Меж тем Савел уже вставал, опираясь коленом. Его еще шатало, в голове шел звон, да еще тошнота подступила к горлу. Юстин поддерживал его под локоть, но сил у старика не хватало.
— Вставай, вставай, сынку, домой пойдем, от греха подальше, — приговаривал он вполголоса.
Янка шагнул к ним, закинул себе на плечо Савкину руку, рывком поднял его на ноги.
— Идем, стыдоба! — коротко бросил он.
Народ расступился, пропуская их, по-прежнему ропща, но уже тише. Людской гнев явно шел на спад.
А Савел сквозь тупую боль, дурноту и тяжесть в голове снова вспомнил тот далекий зимний день, когда его, столь же беспомощного, взвалив на спину, Янка нес из оврага. Ах, как ненавидел его Савка все эти годы за тот свой давний позор!.. Но тогда, по крайности, не было рядом чужих людей. А теперь — все тот же Янка снова тащит его на себе, да еще у всех на глазах, всем соседям на забаву! Только что на спину не взвалит — благо тяжел стал Савосенька!
Леся шла следом за ними, с трудом переводя дыхание, слушая тяжелые удары сердца. Она никак не могла поверить, что все закончилось так благополучно и все остались живы.
Где-то в задних рядах, у самого тына, мелькнуло круглое курносое Виринкино личико и тут же вновь спряталось. Хоть и вместе сюда спешили, а все же знает Леся: не подойдет к ней подружка. Осторожна Виринка, опасается, как бы чужая худая слава ее не запачкала.
Вот Ульянка — та посмелее оказалась. Леся почувствовала, как та тронула ее за локоть, прежде чем услышала горячий взволнованный шепот за спиной:
— Ты куда ж вперед полезла? Я тут просто обмерла за тебя…
Леся что-то ответила ей невпопад. Отчего-то ее не покидало тревожное предчувствие: на этот раз обошлось, но худшая беда ждет их впереди.
Глава четырнадцатая
Тэкля не бранила ее дома. Да и за что было бранить, чем она провинилась? Тем, что Савосю черный бес попутал?
Да и сам Савося — какой теперь с него было спрос? Он по-прежнему едва держался на ногах, у него болела голова и отчего-то тошнило, едва он поднимался с подушки. Уже подумывали: не послать ли кого в лес за бабкой Марылей, однако Тэкля рассудила, что, пожалуй, можно обойтись. По ее разумению (а она и сама неплохо смыслила в лекарстве), ничего серьезного с парнем не случилось, и ему теперь нужен только покой да побольше травяного отвара с медом — и через денек-другой будет здоров.