Короткая ночь
Шрифт:
— Ты должна быть т а м! Почему ты не приходишь? Скоро будет п о з д н о!
И вот перед ее глазами — страшная картина ночного погрома. Жутким багровым пламенем занимаются хаты, слышатся людские вопли и тревожное мычание скотины. По деревне мечутся фигуры людей в одном исподнем — как выскочили из хат; меж ними снуют темные силуэты всадников с нагайками и саблями. Порой она видит, как на холодном металле занесенного клинка вспыхивают багровые отсветы. Налетчики окаянные не щадят никого — хлещут, рубят, топчут конями, ловят за длинные косы девушек.
Леся знает: это ее деревня, но
Вот какой-то молодчик, похотливо осклабясь, погнался за девочкой-подростком. Он уже почти настиг ее, когда сбоку откуда-то вывернулся здоровенный полуголый длымчанин и, с силой рванув за колено, сдернул его с коня. Вражина свалился наземь, как тяжелый мешок, но уже налетели со всех сторон другие, и смельчак, обливаясь кровью, рухнул под ударами сабель.
Но вот уже нет ничего — снова темная ночь, но нет ни пожаров, ни криков; напротив, мертвая тишина и черное бездонное небо над головой. И снова — ужас…
Теперь она сама лежит навзничь в высоком черном бурьяне, руки заломлены за голову, а сверху всей тяжестью навалился какой-то мужик. Лица не видать — слишком темно. Горячая ладонь бесстыдно шарит по груди, сухие шершавые пальцы хватают, тискают, а она распласталась под ним, совершенно беспомощная, и нет сил ни закричать, ни рвануться из железной хватки насильника. И душно, душно до боли в груди… Хоть бы глоточек воздуха…
Вся в холодном поту, Леся очнулась в собственной постели. И впрямь ее что-то душит, непривычная теплая тяжесть придавила грудь. Она открыла глаза — и точно: на груди у нее с наглым видом сидел их пестрый пушистый котяра, и глаза его мерцали во мраке зелеными хрусталями.
— А ну брысь! — турнула она его сердитым шепотом.
Кот обиженно посмотрел на молодую хозяйку и нехотя спрыгнул на пол. Этот кот часто спал у нее под боком. Леся не возражала, но сейчас он и впрямь слишком много себе позволил.
Едва дождалась она предрассветной мари. Наспех одевалась, наспех заплетала длинную косу, чувствуя себя уже не человеком, а какой-то бесплотной смятенной тенью. Пальцы дрожали и холодели, витой гашник паневы то и дело выскальзывал из них.
Затянув его наконец, девушка выбежала из хаты и, едва прикрыв за собой двери, сбежала с крыльца, почти не касаясь ногами ступеней. Легко и сухо ударила захлопнутая калитка, а она уже мчалась по тихой деревенской улице, мимо спящих хат, что тонули в серой предутренней мгле — к той милой сердцу хате на краю села, где всегда ждали ее ласка и утешение. Ей и в голову не приходило, что Янка мог еще и не встать — в этакую-то рань, даже солнышко не выглянуло…
Однако Ясь был уже на ногах — мотыжил грядки в огороде. Она еще издали заметила его склоненную высокую фигуру.
— Ясю! — окликнула она друга.
Он оставил мотыгу и обернулся.
— Раненько же ты поднялась! — улыбнулся он было, однако улыбка сбежала с его лица, сменившись участливой тревогой.
— Да что с тобой, кветочка моя? На тебе же лица нет!
На ней и в самом деле лица не было. Хорошо, не видела она себя в эти минуты — а не то нипочем бы не показалась ему на глаза!
Сама — желтее церковной свечки, скулы обострились, под глазами — черные тени. И вся дрожит, что твой листок осиновый.— Ясю, — едва смогла она выговорить. — Мне опять… снилось…
Он словно бы и не удивился даже, только озабоченно протянул:
— Та-а-ак! И что же на этот раз?
— Он… зовет меня… Я должна там быть…
Янка вздрогнул, резким движением схватил ее за плечи. Неотрывно глядя ей прямо в лицо, с тихой угрозой произнес:
— Даже думать не смей.
— Я не хотела… Я уж и позабыла про него совсем — до того ли мне было, Ясю? Да только о н вот… пришел во сне. Он и прежде являлся; я давно тебе рассказать хотела, да ты не слушал. Тогда мне все панов показывали, а теперь — ну такие страсти!.. И всякий раз я то место вижу… Глухомань, сосны… и о н!
— Да, все верно выходит, — озабоченно кивнул Горюнец. — А что за страсти ты видела?
— Погром ночной… Будто бы вороги на Длымь нашу напали… гайдуки ли, шляхта ли… Хаты жгут… Людей саблями рубят, нагайками секут… Один мужик девчонку оборонять стал — так его у меня на глазах едва не в куски изрубили…
— Да, недобрый сон, — согласился Янка. — Ну, а дальше?
— Будто бы должна я туда прийти. Словно сказать мне хотят: не придешь, мол, — с вашей деревней все это наяву случится. А как же я приду, когда я и дороги не знаю? А потом и еще одно показали, что самое меня ждет…
— И что же?
— Говорить даже совестно… Будто мужик на меня навалился… к земле прижал, едва не раздавил… Будто бы и в самом деле со мной это случится… коли т у д а не приду.
— Беспременно случится, — отрезал Янка, — коли будешь, как давеча, одна по погостам бродить.
— Но, Ясю, это же не на погосте было. Это было знаешь где? У нас в деревне, возле Луцукова тына. Там еще боярышник растет, кустище такой здоровенный, Панька еще меня туда толкнул — помнишь? А возле того куста ложбинка еще есть, яминка такая неглубокая, а в ней бурьян густой — вон там…
— Да я уж и сам понял, где. Ну тогда, может, это Панька и был?
— Может быть. Я его и не разглядела толком.
— Ну, какой он хоть? Толстый, худой, чернявый, белявый?
— Чернявый или белявый — не скажу, темно было. Вроде не толстый, но тяжелый — словно и не знаю чем меня придавили. Одно могу сказать — безбородый.
— Хороша примета, ничего не скажешь! — усмехнулся Янка. — А много ли ты по нашему краю бородатых найдешь? Вот хотя бы у нас на селе — кто с бородой? Дядька Рыгор один, да еще из стариков кой-кто.
— Нет, он был не старик, — убежденно заявила девушка. — Скорее напротив — молодой.
— Ну, и то добре, — хмыкнул Янка. — А то я уж было подумал на бедного старого Тараса.
— Вот уж точно не Тарас! И гадать без толку: может, мы и вовсе его не знаем. Да и не в том даже дело…
— Я знаю, в чем дело, — мрачно ответил он. — Я ведь тоже сны эти видел, тебе только говорить не хотел.
— И что же ты видел? — оживилась она. — То же самое место? И тоже звали тебя?
— Звали, да не меня. Видно, и в самом деле ты ему нужна, а я будто бы отвести тебя должен на то место — так мне говорят.