Концессия
Шрифт:
Гончаренко продолжал заводить патефон, танцы уже прекратились, слушали песню за песней.
Шумилов снова вошел в барак.
— Шлюпка окончательно исчезла, — сказал он громко, — и двух рыбаков нет. Должно быть, поехали морем на соседнюю рыбалку.
Поздно вечером выяснилось, что нет Зейд.
Постель Зейд была прибрана и имела такой вид, точно на ней давно не сидели и не лежали.
— Зейд не видели? — спросила Точилина у Самолина, возившегося в своем сундучке.
Самолин не видел Зейд.
Точилина пошла на жиротопку и на белуший промысел.
Конечно,
Нельзя было представить себе, чтобы Зейд поздно вечером ушла гулять одна по морскому берегу. Точилина почувствовала беспокойство. Она вернулась в общежитие. Гончаренко тоже не мог припомнить ничего толком. Хода рыбы нет, бригады не работают, вот и беспорядок!
Точилина стояла на берегу. Дул ветер, грохотал океан, который опять с бешенством, подгоняемый ветром, рвался через бары.
Что с ней могло быть?
Но мало ли что может быть с человеком? Может быть, захотела выкупаться в море? Купальщица она заядлая. Во Владивостоке ее нельзя было вытянуть из моря. День к тому же был теплый.
— Нигде нет, товарищ Береза, — сказала Точилина.
— Идем к Шумилову, — решил Береза.
В комнате Шумилова сидели рыбаки, которых он допрашивал о шлюпке, Борейчуке и Посевине.
— Кроме шлюпки, исчезли еще Борейчук и Посевин, — сказал Шумилов, — и моя двустволка.
— А у меня Зейд.
— Не видали, не видали, — говорил толстый рыбак, закуривая папиросу. — Друг за другом не смотрим, не видали. А за шлюпками, товарищ Шумилов, надо бы надзор.
— Да уж теперь придется часовых ставить. Позор, честное слово.
Одним из последних в комнату Шумилова вошел Дождев. На вопросы Шумилова он долго не отвечал. Когда спросили его: не видал ли он где-нибудь Зейд, — он поднял брови и покачал головой.
— Борейцук, Посевин и Зейд, — наконец сказал он, — за золотом, однако, поехали.
— За каким золотом?
— За твоим.
Дождев был серьезен и смотрел в доски пола перед сапогами.
Шумилов переглянулся с Березой и попросил выйти из комнаты всех. Остались он, Береза и Дождев.
— Ну, рассказывай, Дождев.
— Цто зе рассказывать. Рассказывать нецего. Поехали за золотом. Меня звали вместе, много полуцыс, да я не поехал. Золото не насе дело... За соболем я поехал бы. За золотом нету дураков.
— На чем же они поехали? На шлюпке?
— А то как зе, парохода для них не приготовили... впроцем...
Дождев покачал головой и смолк.
— Впроцем, — сказал он, вздохнув, — Посевин говорит, есть для него пароход «Старый Дзон».
— Садись-ка ты поближе к столу, товарищ Дождев, — пригласил Шумилов. — Так ты говоришь «Старый Джон»?
Дождев осторожно присел к столу.
— Я говорю, цто мне говорили. Старый Дзон приехал за посевинским золотом.
— А почему же ты, товарищ Дождев, не пошел с ними?
Дождев засмеялся.
— А ты, товарис Сумилов, посол бы? Нет? Я вот тозе не посол.
— Ты прав, Дождев, совершенно прав, мой
вопрос неудачен. Так ты думаешь, что они взяли шлюпку?— Слюпку и много рыбы.
Шумилов ходил по комнате между письменным столом, этажеркой с книгами и углом кровати.
— Если всё это и Старый Джон правда, то дело это уже, товарищ Береза, перестает быть только делом директора рыбалки и сбежавших с имуществом рыбалки рабочих...
— А почему вы думаете, Дождев, что с ними отправилась и Зейд?
— Я ницего не думаю, товарис Береза. Если вы мозете придумать для Зейд другое место, придумайте.
Когда Дождев ушел, медленно и важно открыв и закрыв за собой дверь, в комнату вошла Точилина, она ожидала за дверью.
— Что это такое, товарищ Береза?
— История, история! — сказал Береза.
Шумилов полулег на кровать, закурил и задумался.
Береза и Точилина разговаривали.
То им казалось, что подобный поступок вполне соответствует характеру Зейд. Больно уж она любит смелое, решительное, в сущности показное. Такая девушка могла бросить товарищей, свои учебные обязанности и пуститься в авантюру. То им казалось, что кто-кто, а Зейд уж никак не могла соблазниться золотом.
— А что это за Старый Джон? — спросила Точилина.
— Американский браконьер. «Старый Джон» название его шхуны. Под этим именем известен и он сам. Если ты заберешься в петропавловские архивы, то увидишь, что Старый Джон в царское время был постоянным посетителем Камчатки. Тогда он вежливо испрашивал у правительства разрешения на торговлю с туземцами и ему столь же вежливо разрешали. И он торговал, разоряя край, спаивая спиртом население и, в общем, царствуя здесь.
— Мне кажется, что с Зейд такого не может быть, — сказала Точилина. — Мы с ней не были хорошими подругами, спорили, ссорились. Но чтобы она отправилась к Старому Джону, не может этого быть никогда!
— Но что может быть другое? Увезли насильно? Ей девятнадцать лет.
Теперь Береза ходил взад и вперед по комнате и думал, что он не может оставить этого дела на произвол судьбы, что он отвечает за студентов больше, чем кто-либо другой, что какие бы глупости и ошибки ни делала Зейд, его долг во-время ее остановить. В ее душе творилось что-то такое, что он проглядел. Нельзя так, дорогой товарищ! Ты ограничился заботами о производственной практике, ты думал, что этим и исчерпываются все твои обязанности коммуниста. Так вот, жизнь ударила.
— Надо спасать девушку, — сказал он громко. — Борейчук и Посевин не сегодня родились, сами за себя отвечают, а за Зейд мы все в ответе. И ты, Точилина, — ведь ты староста.
ДЕРЕВНЯ В ГОРАХ
Экскурсия выехала на следующий день. Она не была по составу так многочисленна, как предполагалось. Катер увозил четверых: Березу, Гончаренко, Точилину и Фролова.
Точилина сидела на носу. Ее заполняли два чувства. Чувство беспокойства за подругу и радость от того, что она отправляется в горы и увидит настоящую Камчатку.