Чтение онлайн

Ямагути кончил.

Маленькие ладони мужчин и женщин извлекли шум, напоминающий здесь, на этой вершине, плеск реки на каменных перекатах.

Ота встал, как бы разминая ноги.

— Пройдемся немного.

К западу сопка заросла непроходимой чащей широколистого шершавого дикого винограда, левее светлела ясеневая роща.

— Пойдем пройдемся, — повторил Ота, направляясь по едва заметной тропе в ясеневую рощу. — Я о тебе постоянно думаю и все обдумываю тему нашей последней беседы. Я решил, как и должен был решить, уважая тебя... благословить тебя на твои поиски.

Якимото искоса посмотрел на наставника: лицо его было растрогано, глаза влажны. Отречение от любимого ученика наполняло Ота чувством сладкого

жертвенного страдания.

— Что дорого в человеке? — грустно и смиренно спросил Ота. — Свобода. Свет познания светит свободно, он не выносит насилия. Правда, путь человека предопределен, но... (он слегка приподнял плечи, подчеркивая, что сомнение и искания ему доступны также), но кто знает, Якимото, окончательные пути мира?

Ота говорил, размягчаясь от собственной высокой человечности и отречения. Голос его местами дрожал.

— Но только я должен тебя предупредить, Якимото-сан, — вздохнул он. — Есть тропы, которые явно ведут в пропасть, пустить человека по этой тропе — преступно. Иногда самому идущему не видно пропасти, потому что деревья и кусты заслоняют взоры, но тому, кто стоит в стороне, видно. Он видит, что нельзя пустить странника по этой тропе, никак нельзя. В свою недавнюю поездку в Японию я посетил Нару и старые императорские могилы.

Ота помолчал, вспоминая пережитые чувства, оленей, бродящих по улицам древнего города, тишину дорог и улиц в районе могил: задолго до них останавливается трамвай, и пилигримы идут пешком, не разговаривая и стараясь не стучать обувью.

— Я посетил императорские могилы... Как и все, бросил я на землю плащ, опустился на него и приник ухом к земле. Я задал вопрос: будет ли большевизм в Японии?.. (Ота остановился и смотрел взволнованно в лицо друга.) И совершенно ясно услышал: «В Японии никогда не будет большевизма». Я об этом никому не говорил, даже тебе, раздумывая над ответом и стараясь выяснить заблуждения большевиков.

Якимото вздохнул и тихонько пошел по тропе. Ота двинулся несколько сзади: тропа была узка и не позволяла идти рядом. Из-под бело-зеленой мшистой скалы бил ключ. Образовав маленький гранитный водоем, он пересекал тропинку и исчезал в чаще. Легонькое бульканье доносилось оттуда. Ота нагнулся к водоему и зачерпнул ладонью. Вода была холодна и сладка.

— Присядем здесь, — сказал он, опускаясь на корточки и любуясь прозрачностью струи. — Вот послушай мои мысли по этому поводу... Что такое семья? Это врата, через которые приходит человек на землю. Посмотри на родник. Почему он чист? Потому, что чисто ущелье, через которое он рвется на свет. Мы охраняем семью и брак молитвами и обычаями. Мы не позволяем проникнуть на землю Японии ни одной чужой душе. Только души честных японцев могут снова и снова воплощаться среди нашего народа.

Якимото бросил в ключ прозрачный листик. Он попал к устью подземного тока, вздрогнул и быстро поплыл по крохотному озерцу. Учитель и ученик следили за ним секунду, любуясь легкостью, стройностью и прямолинейностью движения. Листок подплыл к камню и накренился, забитый течением.

— Тот, кто испытал на себе заблуждения большевизма, кто пленился этим невозможным учением, никогда уже, Якимото, никогда не сможет воплотиться в Японии. Твоя душа будет блуждать над родными островами, но доступ к ним ей будет закрыт. Ты посмотри, как большевиков ненавидят всюду. Ты знаешь, с каким удовольствием ожидают выступления китайцев. Ты знаешь, что буддизм среди своих последователей имел отшельников и воинов. Ты ведь знаешь, что в наших буддистских монастырях создавались воинские дружины, которые иногда решали судьбу государства. Я готов сейчас взять в руки меч, чтобы освободить мир от безумия.

Солнечный луч, продравшись сквозь листву, упал на стекла очков Якимото, и они опять, как в вечер той памятной беседы, вспыхнули и сделали глаза каменными.

— Ты оцениваешь положение, Якимото-сан?

В

ветвях пискнула птица, послышался шум драки... Сучок упал к ногам Якимото. От мохнатой земли тянуло тонким, острым ароматом ландыша.

Вдруг Якимото засмеялся. Он смеялся, закинув голову и разглядывая тонкий солнечный луч, пронизавший пышную зелень ясеня. Ота, подняв лохматые брови, с удивлением смотрел на него.

Якимото вздохнул, покачал головой и пошел назад.

Ота минуту стоял, не зная, что делать: остаться у ключа или пойти вслед за учеником, который даже не считал нужным ответить на его слова и не счел даже нужным сказать «пойдем назад», а пошел сам, не думая о своем учителе и даже не оглянувшись.

Неожиданно ветер донес звуки оркестра. Звуки издалека слышались нежно и таинственно.

Якимото все-таки оглянулся, подождал пастора и сказал:

— Конечно, страшно, если нельзя будет воплотиться в Японии той душе, которая пленилась заблуждениями большевизма. Пролетать над островами, видеть их, видеть брачные пары, которые готовят для тебя врата в мир, и не иметь возможности проникнуть через эти врата! Но что такое заблуждение, бон-сан? Это есть не-истина, которая представляется истиной. Не так ли? Кто такие люди заблуждающиеся? Это люди, которые считают, что они не заблуждаются. Не должен ли буддистский пастор заинтересоваться тем, что заблуждение большевиков заключается в том, что они хотят, чтобы человек трудился? Согласитесь, бон-сан, на земле много темных людей, которые живут скверно, себялюбиво, смертно. И у нас в Японии не все похожи на воина Омона. Путь искупления — это прежде всего путь труда. Почему бы буддийскому пастору не порадоваться тому, что большевики создают условия для более быстрого совершенствования темных душ? Разве это не прекрасно? И разве вы не должны благословлять такую работу? А вы говорите: «я сейчас готов взять в руки меч, чтобы освободить мир от безумия», то есть от большевиков. Наша страна готовится воевать, и прежде всего с русскими. Книги, газеты, священники, министры — все хотят, все требуют войны... А я не хочу! Я хочу мира и труда, а не уничтожения. Вот как мы плохо понимаем теперь друг друга, бон-сан.

Когда они поднялись к месту пикника, вся группа сидела, стояла, лежала на краю утеса и смотрела вниз. Оттуда неслось «ура» и торжественно и гордо гремели трубы.

Графф вернулся после короткой разведки. Неподалеку в лесу он обнаружил отличный стадион. Между рекой и сопкой — совершенно ровная поляна в мелкой траве, клевере и подорожнике. Только у сопки начинались кряжистые дубы и клены.

— Не тайга, а английский парк, — сообщил он. — Ребята, стройся!

И физкультурники прыгали в реку, проваливались по колени в холод и исчезали в чаще на противоположной стороне. Остальные двинулись за ними.

Первый номер — состязание в беге. Состязались трижды. И все три раза первенство взял Графф. Этот юноша бегал изумительно. Он нарочно отставал и до половины пути шел в хвосте, вызывая у неопытных зрителей впечатление слабости, а потом начинал мелькать.

Китайцы стояли кучкой под деревьями.

— Ну, кто из вас бегать хорош? — спрашивал Сун, подмигивая правым глазом.

— Второе место нам стыдно брать, — заметил Цао, потирая от волнения руки. — Разве это человек?.. Посмотри, какие у него ноги, длинные, тонкие, круглые, как у оленя... Я предлагаю другое... — он оглядел товарищей, — я предлагаю фокусы... вот что.

— Фокусы? — поднял брови Сун. — Хо! В фокусах мы победим, но где фокусник?

— Я.

— Ты?

— Я много лет жил фокусами.

Сун цокнул губами и двинулся через толпу зрителей к распорядителю Краснову. Графф стоял тут же, вытирая бисеринки пота на груди и разговаривая с девушкой с черными косами. Сун подмигнул ему и сказал Краснову: