Когда кончаются игры
Шрифт:
* * *
Эти глупые детские мысли: «Мама больше не любит меня, потому что я больше не красивая. Меня теперь нельзя нарядить в платье — из ворота будет выглядывать красная, сожжённая кожа». Мама не усмотрела — она была в другой комнате, когда ребёнок опрокинул на себя кипяток.
К доктору её водил отец, и, хотя Гидра была уже большим ребёнком, держал её на коленях, успокаивающе поглаживал. Гидра думала, что и папа всё знает, и жалеет её, маленькую, оставшуюся без материнской любви.
Отчего-то не было мыслей о том, что теперь она не выйдет замуж или не будет нравиться мальчикам.
Гидра не была желанным для женщины ребёнком. Это Гидра узнала потом. Всё её детство мама старалась играть роль любящего родителя и читала ей сказки, купала, шила карнавальные костюмы, целовала на ночь. Но всё это было по шаблону, и когда её ошибка привела к тому, что у дочери на всю жизнь остался шрам, женщина выдохнула с облегчением и смогла сказать себе: «Из меня не получилось хорошей мамы. Я умываю руки». Она перестала играть навязанную ей роль, но ребёнком это было воспринято как: «Мама разлюбила меня».
Кто по-настоящему хотел детей — так это отец, но и тот мечтал о сыне. Возраст появления шрама — как раз тот, в который дочь стала просить в подарок пистолет вместо куклы и пытаться разделывать рыбу, потому что от этого со скандалом отказывалась мама, боявшаяся за свой маникюр.
Кто знает, может быть, всё случившееся и было к лучшему — узнать раньше, что мама лишь притворялась хорошей, любящей. Тяжело, конечно, но легче в детстве, чем в неспокойном подростковом возрасте. К тому же и отец тогда, тоже заметив отчуждённость жёны, заметив вину у дочери, старался уделять столько внимания, чтобы ребёнок не чувствовал себя брошенным.
По сути парни Гидру не особо и интересовали, так что не было ничего удивительного в том, что к ребятам из своей команды у неё не было чувств.
Когда они появились к Акроссу, она помнила отчётливо — реальность, в которой у власти были солдаты, страна в ожидании войны. Мир напоминал антиутопию Оруэла. Когда Гидру арестовали, конечно не без оснований, она была подавлена от мысли, что всех подвела. Теперь у неё могли выпытать, где находится Кай и какие у него планы. Конечно, боли она не чувствовала, но всегда были и другие способы заставить говорить. Гидра даже знала их по тем отчётам, что попадали к Каю, по тем сломанным людям, что пережили арест и были отпущены, как невиновные. Но меньше всего Гидре хотелось, чтобы в эту мясорубку попал её капитан, который, она только недавно это узнала, боль чувствовал.
Гидру впихнули в небольшую комнатку размером с шкаф-купе, половину её занимала торчащая из стены полка, заменявшая кровать. И ни раковины с водой, ни туалета тут не было.
— Я ничего не знаю, — снова попыталась заверить она, вцепившись в белые горизонтальные прутья клетки, похожие на жалюзи, только прочные. — Это ошибка.
Сопровождение не отреагировало — как глухие киборги, они развернулись и ушли.
— Чего ты боишься? — спросили из соседней камеры. — Ты же не чувствуешь боли.
Голос Гидра узнала, только теперь обернулась. Между их клетками были такие же светлые горизонтальные прутья. Акросс сидел на полке, наклонившись вперёд, глядя только перед собой.
— Зато ты чувствуешь, — напомнила зло Гидра, совершенно забыв про слабый, нерешительный тон попавшей в беду девушки. Акросс глянул на неё, не поворачивая головы, и кивнул:
— Чувствую. Но я тут ненадолго.
С левой руки были вырваны три ногтя, пальцы покрыты хлопьями запёкшейся крови. Гидра сглотнула и злорадства не получилось, только растерянность:
— Тебе вроде и так хватило.
Акросс улыбнулся криво, нехорошо, кивнул:
—
Да, я проверил курорт для вашего капитана. Годится.Раны от вырванных ногтей с рук Акросса в воображении перешли на пальцы Кая, Гидре стало не по себе.
— Я его не выдам, — пообещала она. Акросс кивнул:
— Ну да. Я его сдам.
Гидра никогда не испытывала тяги к злодеям, и ей Акросс тогда казался едким, злым, словно она сидела в соседней клетке с коброй. Она собиралась продолжить ссору, но хлопнула дверь в карцеры, вошёл офицер в сопровождении конвойных, остановился посередине между их клетками. Но, бросив быстрый взгляд в сторону Акросса, не отметив в нём ничего интересного, он переключился на Гидру.
— У нас есть видеоматериалы, — начал он, расхаживая около камеры, как голубь, — на которых наш снайпер простреливает вам руку, а замечаете вы это только убрав его. У вас есть препарат, который помогает не чувствовать боли? Откуда у вас эти технологии?
Гидра молчала, упрямо сжав губы.
— Вас незачем пытать. Но мы можем изуродовать вас, — он приблизился к прутьям, начал перечислять, следя внимательно за реакцией:
— Я могу приказать отрезать вам нос. Срезать губы? Нет? Не задевает? Я прикажу хирургам вырезать вам матку, и у вас больше не будет детей.
Гидра попыталась изобразить испуг, задрожавшие губы, потому что это для неё и игрового тела, которое не жалко — ерунда. Но это даст Каю время.
Зоркие глаза поймали эту наигранность и, сменив тон на шипящий, злой, он пообещал:
— Да я тебя своим солдатам отдам, тварь. Взводу, вернувшемуся с боевых действий. У них всегда кровь бурлит.
У Гидры плохо получалось притворяться, и, хотя она пыталась держать лицо — что-то её выдало. Скорее всего, на ней испытали проверенную схему из того, чем можно запугать девушку: красота, будущее материнство, насилие и унижение. Офицер расплылся в улыбке, как победитель, довольно стукнул по прутьям, развернулся к выходу, громко спросил по дороге:
— Когда возвращается двести второй с разгона демонстрации?
— У них сейчас пересменка, в течение получаса будут тут.
— Скажите, что их ждёт подарок.
У Гидры отказали ноги, она почти упала на свою полку. Ей необходимо бежать из игр. Насовсем. Но как же бросить Кая и остальных? Значит, нужен был способ покончить с собой до того, как за ней придут. Если она так поступит, получится, что Хаски прав, и девушке нечего было делать в этой войне.
— Эй.
Гидра даже вздрогнула, офицер остановился, обернулся заинтересованно. Акросс шелушил кровавые хлопья с пальцев, очищал их о прутья. Он уже стоял у решётки.
— Нет такого способа войны. Так не поступают. Нужна информация — пытайте. Ногти вырывайте, пальцы молотком ломайте. Это — война. А то, что вы придумали — свинское развлечение.
— Это кто там вякнул? — пренебрежительно переспросил офицер, быстрым шагом оказался у клетки Акросса. — Тебе мало? Мы с тобой только начали, только припугнули. Даже не показали, что дальше ждёт. Пальцы молотком дробить, говоришь?
— Почему бы тебе самому не отправиться трахаться со своим взводом? — меланхолично предложил Акросс. Офицер вспыхнул, достал табельное из кобуры, прицелился. Акросс дожидался этого момента, чтобы ударить по прутьям двери, и она распахнулась, огрев офицера по носу. Вряд ли ему хватило бы силы ударом ноги сломать замок, скорее он не терял времени зря, сидя тут в одиночестве, и ковырялся в нём, чтобы в нужный момент сбежать, и вот он наступил. Акроссу оставалось только подхватить табельное офицера и, прикрываясь той же дверью с частыми широкими прутьями, перестрелять конвой, которому прятаться было негде.