Кодекс Хранителя
Шрифт:
Лицо твари поплыло, улыбнулось знакомой улыбкой брата. Теперь он, а не тварь, сидел перед ней, вальяжно раскинувшись в мягком бархатном кресле.
Обычно расчетливый, он был хмур и сосредоточен.
— Продержись до понедельника, — напомнил он. — Всего двое суток.
— Два дня — это немного, — теперь уже шептал на ухо Самсон. — Две ночи — вот что страшно…
Его тяжелые ладони легли на ее едва прикрытые плечи, теплое тело коснулось обнаженной кожи на спине, виднеющейся из-за щели больничной сорочки. Пальцы скользнули к ключице, ощутимо сжимая шею и заставляя откинуть голову, разомкнуть губы в немом вздохе.
— Хадиса, ты выдержишь со
И она понимала, что не выдержит: с кем либо другим — пожалуйста. Только не с ним. Брат продолжал сидеть в своем кресле, наблюдая за происходящим со странным извращенным интересом. Пространство колыхалось красным. В нем желтыми пятнами вспыхивали чужие стоны и ласки. Они складывались в структуру, вытягиваясь в ячейки. И в каждой из них, словно в фасеточном глазе трансформированной феи, отражалось чье-то измученное призрачными ласками тело.
— Выдержу, — упрямо ответила Хадиса и прикрыла глаза.
* * *
Чем ближе был выход из бреши, тем непригляднее становилась картина. Лопнувших наростов становилось все больше, а атакующих тварей — все меньше. Хуже было то, что многие из них просто двинулись вон из зоны аномалии. А там, в реальном мире, есть где переждать и день, и зной. Тварей стоило выследить и уничтожить, пока есть возможность. Вот только пространство все ещё расширялось. Зона препятствий в направлении от центра аномалий и так занимала с добрые двадцать минут на пересечение, а если учесть расширение, да ещё и в неположенном месте пересечения, то четверть часа уверенно увеличивалась в несколько раз. Становилось ясно: мысль о кровавом поте вполне реальна в нынешней ситуации. Впрочем, там, где Кнут начинал злобно хмуриться, Звезда не унывал. Выдав очередную пародию на оперетту, он разослал в разные стороны очередные «глазки». Анонис обозвал его показушником и пустил вдогонку жирные объемные тени, которые ползучим гадством уползли в поисках вполне определенной цели.
Луна плыла вдоль небосвода, а ветер метал песок, скользя вдоль дрожащей поверхности аномалии. Каменное плато жило своей жизнью. Это вокруг Академии живности не было. За барьером всего было вдоволь, и даже река не пыталась вскипятить неосторожно окунувшихся в нее путников. Сам же барьер, словно исполинский студень, зиял дрожащим изломленным боком.
В этой его части не было ни дорог, ни проблесков цивилизации. Два маяка оказались сломлены и обесточены, обнажая под амагическим энергетическим щитом нежную плоть пространственной аномалии. Разбухшая от бушующего внутри прорыва, она трепетала порванными краями в дивной пульсации и, казалось, вообще забыла, как срастаться назад. Это было плохо. Барьер должен затягивать себя сам, но не делал этого, ожидая непонятно чего.
— Стоило сразу гнать машину сюда, — посетовал Ананьев после того, как они сделали привал. Его уставший мозг требовал общения, которого напарник дать не мог. Хотя да, слушал он отменно. Октопус как раз вытаскивал из вещмешка консервы, предоставленные предусмотрительной Маритой. — Ты понимаешь, что назад пойдешь пешком?
Звездунов молча протянул ему металлическую банку с тушенкой. Хмыкнув, Анонис взял ее и принялся открывать ножом.
— Неужели связки сорвал? — продолжил он, принюхиваясь к содержимому банки. — Похоже, есть можно. На худой конец прожарим на огне.
Октопус в ответ лишь пожал плечами, открывая другую банку.
— Подъехали бы. Заблокировали брешь отсюда и не парились бы…
Звездунов хмуро глянул на него. Разведённый костер плясал в его глазах странными
бликами. Недолеченный Гемартой синяк коричневым пятном расползся аж до уха, делая из треклятого Хранителя подобие хомяка.— На все есть своя инструкция, — сипло протянул он, ворочая вилкой в тушенке. — Логичней извне, по инструкции — изнутри…
Подавившись водой, Ананьев расхохотался. Звездунов недоуменно на него глянул, молча ожидая пояснений.
— Трахаешь тоже по инструкции, или кодексом не положено?
Звездунов промолчал, продолжая методично ковыряться в тушенке. Все же Ананьев был прав, выглядела она не вполне съедобно.
«Глаза» возвратились через полтора часа. Раздавшиеся в объемах, они переваривали своих жертв, превращая их из материальных объектов назад в нематериальные сущности. У Хранителей даже на это была своя инструкция. Вот только вряд ли он отпускал эти «спасенные души» и, конечно, не коллекционировал их.
Ананьев отчетливо знал, что где-то внутри проеденной «добрым человеком» дырки под щитами-звездами все так же перевариваются другие твари. И, как ни странно, ему вовсе не хотелось такой участи для себя. Хотя, с точки зрения обывателя, это было довольно милосердно. Предыдущий Хранитель даже на вылазки не ходил, считая их оскорблением своего достоинства, хотя он много чего не делал… Вот даже позапрошлый первый курс в ноль уложил. А Звезда над своими трясется и клеит им странные привычки, взять, к примеру, то же молчание…
Черные тени Кнута не возвратились. В них не было заложено такой функции. Когда они поглощали очередного иномирного выродка — взрывались вместе с ним. Тогда в сознании Ананьева звякал очередной колокольчик о самоуничтожении проклятия, и он довольно щурил глаза от очередной миниатюрной победы. Все работало как часы, все было по инструкциям и по плану: прорыв, зачистка, штопка барьера… отдых. Последняя черная тень металась без цели, а значит, неучтенных тварей вокруг аномалии больше не было. Можно было заняться остальным, а после и отдохнуть.
Штопали барьер молча. Все тем же дивным призывом Хранителя. С той лишь разницей, что разбухшие от поглощенных сущностей «глаза» теперь запросто выступали стройматериалом. Какое-то безжалостное у Звезды выходило милосердие…
Звездунов на мигах показал, что дежурит первым, и Ананьев, не возражая, завалился спать.
Вот только отдохнуть все равно не получилось. Ему снились беспокойные сны. Словно все существующие в мире кошмары решили в один час заполнить его и так намаявшееся за день сознание. Снилась плутовка Кирин в странном невесомом наряде. Снились шрамы на ее полной груди. Ртутно-серые глаза и призывная улыбка. Он помнил ее ломаные движения, уродующие буквально каждый шаг. Помнил особо болезненные позы, которые она терпела с необъяснимым удовольствием. Помнил трепет и удивительную покорность.
Теперь же Кирин хотелось беречь. И эта проклятая мысль, словно изощренное издевательство, пробралась в его воспаленный мозг. Легла туда утвердившейся аксиомой, хлестким корнем сто восемнадцатой песни.
Октопус разбудил его через несколько часов. Была уже глубокая ночь, и Кнуту следовало сменить своего напарника и дать ему наконец отдохнуть.
Появилось время подумать над всем: о подставе с новыми ученицами, о подставе с летучей наркотой, которую он добровольно сам распространил. Может, сам был под каким-то очередным управляющим проклятием? Или просто чувство меры утратило границы? Странное чувство неправильности, даже некого стыда, а может, и вины, разъедало изнутри.