Ключ Эдема
Шрифт:
– И которых ты сжег, – прорычала Элиана. Ее кулаки непроизвольно сжались.
– Ты узнаешь то, что скрывали от тебя до сих пор, превращая из человека в скотину. Поймешь, какие тайны дают божественную силу, а какие подчас убивают точнее клинка, – Натан бен-Исаак, ссутулившись, прошелся по помещению. – Здесь мало места для тела, но достаточно для разума и души.
– И почему ты думаешь, старик, что я хочу слушать весь этот бред?
– Потому что это твоя природа. Ты ищешь власть и силу, ищешь не в себе, а в других. Ты удивишься тому, как просто возвеличиться и обрести свободу, о чем ты так мечтаешь. Тебя не остановят
– Какая щедрость, – Закария бросил взгляд исподлобья на Элиану и снова – на старика. – А что мне помешает предать и вас?
Натан бен-Исаак тихо рассмеялся, удивив тем самым пленника больше, чем все случившееся с ним за последнее время.
– Какая наивность, мальчик! Предать можно лишь того, кто тебе доверяет. А никто здесь не доверится тебе. Никогда.
Натан бен-Исаак положил свитки возле свечи.
– Можешь их сжечь, съесть или разорвать на части. А можешь прочесть. Это копии, и ты не нанесешь нам вреда. Но, возможно, развлечешь себя новыми знаниями. Надеюсь, ты умеешь читать.
Натан бен-Исаак двинулся к выходу, Элиана безмолвно пошла за ним. Пленный лучник провожал их взглядом, в котором блекла насмешка и презрение. Он огляделся, затравленно осмотрел тесных четыре угла, в которых его оставляли.
– Эй! Ты, девка!
Натан бен-Исаак чуть обернулся к своей ученице, но не стал останавливаться, и первым вышел в двери. Элиана же задержалась. Она спиной ощущала языки пламени дикой ненависти запертого зверя. Не оглянулась.
– Вспомнишь мое имя – позовешь.
Элиана нагнала учителя на лестнице и едва вытерпела, пока они не вышли на свежий воздух из подземелья. Ей в лицо дохнул теплый ветер, неся пыль и сорванные с ветвей листья. Небо затягивало темнеющей дымкой, сильные порывы грозили перерасти в ураган.
– И этого человека вы кладете мне в постель?! – воскликнула Элиана, обгоняя учителя.
Она не обратила внимания на проходящих мимо послушников, остановившихся после ее слов.
– И снова ты недовольна, – вздохнул Натан бен-Исаак. – То проклинаешь себя за бездетность, то недовольна лекарством.
– Да мне на это лекарство смотреть противно! Может, и лучше остаться пустой? Зачем мне лишние хлопоты?
– Затем, что дитя это не только твоё, – строго сказал старик. – Ему уготована великая роль. Он станет новым символом нашего общества. Символом веры.
– В собачью дырку все символы! – выкрикнула она эмоционально.
Ветер подхватил ее слова, понес над крышами. Она прикрыла глаза. Мягкие кудри волос упали ей на лицо, на темных ресницах золотом блестели крошечные пылинки. Послышался тяжелый вздох.
– Идем, – произнес учитель, и неспешно переставляя ноги, направился в сторону сада. Там, за плодовыми деревьями и огородом находились странные погребения монахов – костницы. Туда ее однажды водил Иоанн, показывая останки драконов, некогда живших на земле.
– Я здесь уже бывала, – заметила она, следуя за Натаном бен-Исааком.
– Если дурак побывал в библиотеке, это не значит, что он стал умным, – усмехнулся тот.
Они вошли в те ж двери, что и несколько лет назад, но теперь учитель вел ее в другом направлении. Захоронения костей остались позади. Они спустились ниже по ступенькам. Сквозь
окна под потолком пробивался яркий дневной свет. В лучах солнца были видны пылевые вихри, вгоняемые ветром в это помещение. Дойдя до противоположной стены, Натан бен-Исаак подошел к небольшой фреске, изображающей каких-то святых. Их лики почти стерлись от времени, остались лишь очертания. Старик провел шершавой сухой ладонью по морщинистой стене, опустил пальцы в незаметное прежде углубление и потянул на себя. Фреска отодвинулась, точно дверь, обнажая пыльную, заросшую паутиной нишу. На полках удивительно было видеть бархат, припорошенный песком, и разных размеров шкатулки.– Смотри, и если хочешь – не верь своим глазам.
Он открывал одну шкатулку за другой. Подойдя ближе, Элиана с раскрытым ртом наблюдала за тем, как поднятые крышки обнажают свои секреты. В первой на расшитой золотом подушке лежала простая чаша, глиняная, с широкими краями. В другой находилась горсть ржавых гвоздей. В третьей – венок из сухого растения, чьи листья почти осыпались. И в последнем сундучке – наконечник копья.
– Что это? – прошептала она, протягивая руку к чаше, но учитель перехватил ее за запястье.
– А что ты видишь?
– Не может быть, – девушка обернулась к нему, вглядываясь в иссушенное старостью лицо, в слабые потускневшие глаза. – Значит, это правда?
– Что – правда?
– Эти все вещи… Это же терновый венец, не так ли? Тот самый, что был возложен на голову Иисуса! А вот то, то копье, что пронзило его?! И чаша, которую наполнили его кровью… Господь милосердный, это правда? Всё правда?
– Вероятно, – Натан бен-Исаак смотрел на нее, будто ждал чего-то. – Раз ты так говоришь.
– Говорю?! Я же вижу!
– Что ты видишь?
Она захлебнулась в эмоциях. Сколько раз, сколько раз Элиана спрашивала его! Просила дать ответ, сказать, во что ей верить, и стоит ли хоть что-то в этом лживом мире веры!
И все это было рядом, у нее под самым носом.
– Это же все доказывает! – она с обидой и горечью смотрела на него. – Почему вы не показали мне раньше?
– Не показывал что? Кучку старых гвоздей? Венок, от которого еще пахнет сеном? Или эту чашу, на которой еще не обсохла кровь Господня? – он вдруг взял кубок и с силой швырнул об пол. Тот разлетелся на осколки под протяжный крик Элианы.
– Что вы натворили?!! – она упала на колени, глядя на осколки, в ужасе подняла глаза на учителя.
– Ты пила из этой чаши день за днем, но не считала ее святой, – заметил Натан бен-Исаак. – Этот венок сплел Хасим еще сегодня утром. А наконечник мне придется вернуть нашим друзьям-крестоносцам, стерегущим монастырь.
Элиана в растерянности смотрела то на него, то на осколок, который она подняла и бережно держала на ладони.
– Не рыдай, я отдам тебе свою чашу, если ты так скорбишь о ней, – усмешка учителя была хуже пощечины.
Элиана вскочила на ноги, бросила осколок на землю и раздавила его ногой:
– Вы смеетесь? Здесь нет ничего смешного! Можете обманывать меня, сколько влезет, насмехаться надо мной. Больше я вам не поверю! Никогда не поверю!
– Стой, глупая, – он устало прикрыл фреску и оперся на посох. – Ты готова была поверить тому, что увидишь, хоть не услышала от меня ни слова. Разве я солгал? Разве я сказал, что ты права? Тебе было угодно собственное заблуждение. Так почему же ты винишь меня?