Кинжал без плаща
Шрифт:
– Ресторан «Гроссэгер» на Унтер-ден-Линден…
– Спасибо, Динара, ты поработала на славу… Жди повышения и перевода в столицу…
– Товарищ полковник… – голос Динары, прежде бесцветный и официальный, заметно дрогнул. – Вы… С ним ведь ничего плохого не случиться?! Правда?!
– Товарищ капитан, все плохое, что с ним могло случиться, с ним уже случилось, при чем не один год назад… Время наше сучье… говорят, был партийный босс, ученый даже… Жил бы да радовался, если бы не наши перестройки-перестрелки…
– Товарищ полковник, но ведь вы же не…
– Это не ваше дело, капитан Альмухаметова! Ждите моих инструкций
– Майор Пупырышкин!
– Да, товарищ полковник!
– Борис! Бери двух лучших агентов, и в Берлин, в «Гроссэгэр». К шести вы должны убрать эту нашу лапотную «Аль-кайду»…
– Вы уверены, товарищ полковник?! Не круто ли?!
– Слишком близко к мозгу подошли, стервецы… Шутить нельзя… Видимо, они именно из Берлина отдадут команду на передвижной эзернет-центр по устранению кремлевского пула…
– Понял Вас, товарищ полковник… Значит, и Горелова, и Мезенцова.
– Как жили, так и умрут…
– В смысле?
– В смысле – вместе…
Лека Горелов уже с борта авиалайнера распорядился направить двух надежных ребят из берлинского представительства своей фирмы: на парадный и черный входы «Гроссэгера». Приказал быть вооруженными и готовыми ко всему.
– Может, я и параноик… – подумал Лека – Но все-таки…
Он не знал, что в «Гроссэгэре» Мезенцов заметит «топтунов» на входах и прикажет им удалиться.
– С ума сошли… У нас поминки, а вы и тут лезете… Вон отсюда, и ждите на улице…
В роскошном, золочено-бархатном будуаре палаццо швейцарской «маленькой Италии» она не находила себе места. По правде сказать, она, «рабочая лошадка» милицейской службы, жившая в стандартной квартирке на стандартную зарплатку и выполнявшая со студенческих лет рутинную работу пресс-секретаря, так до конца и не поверила во все случившееся…
Да, это было слишком быстро, чтобы принять или просто понять. Сперва этот Муромов, завораживавший взглядом, гипнотизировавший волей… Потом самолет, Москва и ГРУ… Потом – снова самолет швейцарских авиалиний, Женева, набережная – и нелепые обещания насчет «очень значительного человека, который тебя обязательно заметит»…
Почему заметит?! Почему обязательно?! Почему этот псевдоним – Алена Лузина, и кто такая Лузина на самом деле? Ничего Динаре не объясняли – просто приказывали…
Потом – лимузин, Мезенцов и палаццо. Гламурная жизнь и глобальный «топ» качества жизни. Он не просто «заметил». Он полюбил ее с первого взгляда – так, как Муромов и предположить не мог – всей силой угасающего, умирающего сердца.
Она знала, что он – страшный человек. Не только потому, что он был богат, а богатые не бывают безобидны. Нет, помимо этой логики, она ощущала над ним черный зловещий антинимб, некое колыхание мрачной ауры, от которой не убежать никуда.
Лучше вам не видеть того, что я видел и делал – словно бы говорил весь его вид. Сперва он считал ее дочерью. Но недолго – может быть, что-то уточнил, а может быть – ему было уже все равно… Человек, прошедший через ЕГО грехи, посмеялся бы над греховностью инцеста…
Он любил ее в огромной спальне, на огромной кровати, на водяном матрасе, на котором кажется, будто лежишь на облаке. Он любил ее на шелковых простынях, под венецианскими зеркалами,
и любил так, как только лучшие мужчины любят самых прекрасных женщин на земле…Наверное, им ничего уже не нужно было, кроме друг друга.
Но все кончилось так же быстро, как и началось.
Тем утром, когда она его предала, он встал очень рано и очень тщательно побрился своей опасной бритвой – «золинген». Потом позвонил Горелову и улетел на другой конец Европы…
А для нее он оставил большой пакет.
Она вскрыла конверт и прочитала записку.
Ее обожгло – наверное, сильнее, чем если бы плеснули кипятком…
«Динара, – писал он своим крупным, уверенным подчерком – Здесь деньги и кольцо с бриллиантом – для тебя. Я хотел бы, чтобы оно стало обручальным, но у каждого своя судьба… Уезжай немедленно, мои люди тебе этого никогда не простят. Будь счастлива»
Без подписи. Он не стал подписывать эту жуткую бумагу, потому, наверное, что не знал, как? Лордиком – дико и пошло, он ведь ей в отцы годился. Леонардом – как-то формально. Мезенцовым – просто глупо. Ну, не «котиком» же, и не «Леонардом Николаевичем»…
Они были из разных миров, и попросту не знали, как позвать друг друга. Ни она – его, ни он – ее…
Их столик был у окна. Майор в пластиковой маске шел к ним быстрыми шагами по ресторанному залу. Маска была из супермаркета, Пупырышкин так толком и не разглядел чья, взял ту, что поближе и почеловечнее.
В руке чуть подрагивал черный пистолетный ствол. Прицел пришелся на затылок Горелова…
Грохот выстрела потряс тихий «Гроссэгер». Люди закричали и как-то разом ринулись под столики. Недожевавший и недоговоривший бывший полковник КГБ СССР Олег Петрович упал, как пьяный, прямо в тарелку простреленной головой.
Мезенцов успел привстать, ни о чем не спрашивая, и сразу все осознав, зачем-то сунул руку в карман пиджака.
Пистолет синевато курил после выстрела. Сизо дымила и недокуренная сигарета Мезенцова, лежавшая в пепельнице перед ним. Лязгнул отскакивающий затвор – и желтобрюхая пуля вырвалась на оперативный простор.
С грохотом упал стул, с которого Леонард Николаевич привстал – грузное тело старика ушло следом, задев соседний столик, широко распластавшись на полу.
Майор Пупырышкин в резиновой маске какого-то американского актера или экстрасенса, подошел к Мезенцову и произвел контрольный выстрел в голову.
Потом двинулся к выходу, используя всеобщее замешательство. Краем глаза он заметил, что из руки Леонарда Николаевича откатился далеко в угол какой-то небольшой предмет, но это было уже не важно.
Может быть, это маленький револьвер, которым Мезенцов собирался защищаться? Или нож? Хотя для ножа в кармане Мезенцов был слишком крупной фигурой…
– …Вот ведь оно как… – бормотал журналист Георгий Гребницкий, которого вычистили из кремлевского пула. – А я думал, он меня ценит… Хорошим пиарщиком называл… Что же это, получается, я заново родился, что ли?!
Это была ее месть, ее последняя и единственная месть. Она помнила телефон палаццо, в котором так недолго была счастлива. Теперь она вернулась к прежней, серой и безнадежной жизни «тягловой скотинки», которой мало платят и много унижают.