Чтение онлайн

Данила сегодня ночью зверски убили.

Вот мы с Анечкой подходим к гробу и не можем узнать лицо. Это воск и пудра, а не наш Данил. Конечно же ошибка, подмена… Но почему тогда здесь толпится столько людей, что здесь делают эти дети? Кладём в восковые руки Дэна плюшевые игрушки. Хранившая до этого молчание мама, скучная и тихая аптекарша, начинает что-то шептать, потом говорить в полный голос и, наконец, начинает голосить.

Дэн, Даня, мой солнечный мальчик! Я был с тобой, я почувствовал это в ту страшную ночь. И я знаю, что ты со мной. Часто я чувствую твоё присутствие и думаю, что ты радуешься или переживаешь за меня.

До встречи, Данил… Когда-нибудь облачные дорожки посыпят песком, я распутаю их лабиринт и отыщу тебя. Если ты не будешь прятаться. Но зачем тебе прятаться от меня?

У одних в шкафу пылятся скелеты, у других — сломанные куклы. Для меня не подлежит сомнению, что есть близость с человеком любимым — отношения, а есть мелкая и недостойная возня. Но наряду с этим существует и пространство неясных координат. В нём обитают, например, бывшие когда-то близкими люди, на прикосновения к которым нет блока, — иногда кажется, что на другом (глубинном или, напротив, поверхностном, не знаю) уровне коммуникации наши сущности живут сами по себе. Спрашиваешь: «Что я сейчас делаю, и я ли это?..» И на другой стороне — провода или постели: «Ну почему мы опять?» А как быть с простым и честным сексом без взаимных обязательств?

Когда мне ставят в вину половую неразборчивость, я интересуюсь у собеседника, смотрел ли он — при живой и здоровой половине, — хоть однажды порно? Ведь он наверняка — человек творческий, внутренний мир которого доминирует над несовершенством и скукой окружающих людей и предметов. Как можно беспрепятственно пускать в себя копулирующие xxx, когда твоё сознание и есть если не единственная, то самая важная реальность, твоя и твоей половины?

Иногда я получаю сообщение из одного или двух слов — «зайдёшь?» — и прихожу в маленькую квартиру с окнами на уровне голов пешеходов, на шумную улицу. Здесь всё такое мягкое, без острых углов. Фотографии танцующих людей, балерины. На одном фото хозяину квартиры протягивает цветы женщина с угловатым лицом. «Да, это она… в Москве», — подтверждает Оскар.

Возраст в его анкете, когда он написал мне, был скорректирован на пятнадцать лет, и это единственный случай, когда я кому-то простил подобный обман, — мелкое враньё обычно не получается прогнать из памяти. Дело в том, что ему действительно не дашь больше двадцати пяти. Видимо, профессия, балет. Медленная майя молчаливых дней по одну сторону — и Майя Михайловна по другую. Хотя… морщинки в уголках глаз; хотя глубокий и отстранённый взгляд.

Вроде бы прекрасная форма, прекрасное тело и красивое лицо. Что-то странное бросается в глаза, лишь если Оскару нужно передвинуть столик или совершить хоть какое-то небольшое физическое усилие. Его движения какие-то механические, как будто вызывающие боль. Но это ещё можно списать на осанку, походку, нервы — на что угодно… И только когда он разденется, на спине и ногах станут видны широкие операционные шрамы. И тогда станет понятно, почему он назначает встречи только у себя дома с мягкой мебелью без острых углов.

Я почти ничего не знаю об этом несчастном случае… кроме того, что это произошло на сцене, и два года после этого Оскар был прикован к инвалидной коляске. Он очень много занимался и совершил невозможное. И продолжает заниматься каждый день: гимнастика, процедуры, массаж, снова гимнастика. Только никто не должен знать, как больно ему бывает.

Но, конечно, Оскар никакой не супермен и не титан духа: «Всю ночь просмотрел вручение „Грэмми“, сходил на спорт и проспал остаток дня… Как тебе, кстати, эта майка?» Мы курим что-нибудь крепкое и быстро освобождаемся от одежды. В этом есть что-то запретное: в сексе он раскрепощается и наконец ведет себя естественно. Как человек с переломанной спиной. У Оскара больше никогда не будет эрекции. Но если его долго, очень долго ебать, смотреть в глаза и шептать самое грязное: как бессовестно он перед тобой лежит, раздвинув ноги; как легко проникают в него пальцы, хуй; если царапать его шею и грудь, щипать соски — он начнёт выгибаться, закатывать глаза, хрипеть, и из маленького, сморщенного члена выступит пара мутных капель. В этот момент возбуждение такое острое… Прекратить двигаться, снять резинку, встать в полный рост и кончить ему на руки или живот… В последний раз незадолго до оргазма я видел, как его пупок стал светиться. Он разгорался и выбрасывал небольшой огненный язычок, который лизал меня, перебирался к моим бедрам, гладил болезненно поджатые яйца.

После секса мы почти не разговариваем. Мы и вообще не очень много разговариваем. Такой у нас полуденный отдых. Я выпиваю стакан воды или сока перед

тем, как уйти. Но чувствую себя при этом как-то иначе. Наполненным чем-то новым и особенным. Чем-то, возможно, поделившимся или что-то отдавшим… Кто с кем играл или играет? Не знаю. Не оба ли мы — сломанные игрушки? Мы потеряли своих владельцев, в пустой детской комнате нам остаётся играть только друг с другом или с самими собой. Куклы и люди, взрослые и оставшиеся детьми.

Меня просят рассказать о Великой Битве Варениками — а не получается. Наверное, так обстоит с самыми дорогими воспоминаниями. Есть событийная канва, а остальная часть айсберга — невидимая и невербализуемая; даже не эмоции, а какие-то холод или теплота, в зависимости от человека.

Хорошо помню командировку в штабном вагоне — по кузбасской ветке ЗСЖД — со всеми остановками и рейдами, информацию для прессы, высоко-высокопоставленных попутчиков. Когда все дела были сданы, я не стал оставаться на грандиозные пьянство & блядство с железнодорожными генералами, а перепрыгнул на кемеровский поезд — благо тогда на руках был открытый билет по всей Западно-Сибирской — и поздно вечером вышел на Новосибирске-Главном.

Первой подошла маршрутка в Академ — и я, не особенно раздумывая, поехал к Кате Гольдиной. С некоторых пор, как только я материализовывался в её — обильно увешанной колокольчиками, афишами, масками, куклами, фотографиями, монотипиями, подарочками, коробочками — квартире, здесь же необъяснимым образом всегда оказывался мой идеал интеллекта и мужской красоты. Нет, Катя не занималась сводничеством! Эти появления, пожалуй, даже огорчали её. Ведь только наедине с Катей мы могли по душам поговорить о пятистопных анапестах и французских одиннадцатисложниках. Третий перетягивал одеяло разговора на себя. Да и тема одеял стояла весьма остро. Возможно, именно поэтому на этот раз мы перешли к активным военным действиям.

Дальше в памяти простирается безграничное белое пятно. Убей бог не помню, кто выступил против кого (хотя я, скорее всего, по-джентльменски защищал Катю), кто достал из холодильника упаковку вареников и выпустил первый снаряд.

Перестрелка продолжалась, пока боеприпасы не размякли, не растерялись под кроватями, за шкафом, — спустя месяцы Катя ещё находила то в одном, то в другом углу мумифицированные корочки, — а мы не выдохлись. Один из последних залпов был местью за пошлую шутку в мой адрес, когда я уже пытался поудобнее разместить на уголке дивана свои одеяло и подушку. За неимением вареников я бросил в сторону обидчика трусами, которые — следует напомнить — провели на мне антисанитарные сутки в командировке.

Кто же знал, что именно этот символический акт и станет началом прекрасной дружбы? Через месяц, когда предмет одежды в ответ на многократные и настойчивые просьбы будет возвращен мне, я даже не узнаю жёсткий, мятый и местами склеившийся комок: «Что, это — мои трусы?.. Какой ты извращенец…» И, немного помедлив: «Почему я узнаю об этом только сейчас?»

Когда моя семейная жизнь в Гамбурге покатилась под откос, я уехал побродить по Венеции и Новосибирску. Венецию я не видел никогда и поэтому просто принял факт её существования к сведению, а в Новосибирске пропустил два-три года, но зато каких… Именно в это время в местной жизни произошли какие-то тектонические изменения. Видимо, пустоши, образовавшиеся в русских недрах из-за откачивания углеводородного сырья, вызвали не только подвижки обширных земных пластов; они резонировали и отдавались гулким эхом, искажали голоса и отражали радиоволны. Телеведущие вдруг загнусавили интонациями Владимирского централа. Газеты стали скучны. Центральный кинотеатр «Пионер» больше не сдавали в аренду лесбиянкам и гомосексуалам. Гей-дискотеки нового образца проводились на границе частного сектора, в подвале, за обоссанным собаками деревянным забором.

Стоило устроиться на стульчике импровизированного бара, как ко мне подошёл прогрессивный юноша и попытался заговорить по-английски. Я осмотрел себя: в моих нехитрых джинсах и майке не было ничего особенно западного. Но, наверное, находясь некоторое время среди представителей закатывающейся европейской цивилизации и не предохраняясь регулярным общением с соплеменниками, очень легко подхватить иной, равнодушный и поверхностный, взгляд… в общем, что-то выдало меня. Первому юноше я ответил, что приехал в командировку из Кемерова, и он как-то потерял ко мне интерес. Второму ничего не ответил.