Карта неба
Шрифт:
По правде говоря, он был неудовлетворен «Войной миров», так же как и всеми своими предыдущими книгами, считая, что снова не сумел достичь цели. В этом романе, где рассказывалось, как Земля была завоевана марсианами, которые обладали гораздо более развитой техникой, чем земляне, он подражал сэру Джорджу Чесни, насытившему веризмом свой роман «Битва при Доркинге», в котором, не скупясь на леденящие кровь сцены, описал вымышленное немецкое вторжение в Англию. Прибегнув к подобному же реализму, основанному на столь же детальных, сколь жестоких описаниях, Уэллс изобразил разрушение Лондона марсианами, действовавшими по отношению к людям абсолютно безжалостно, как если бы те были не мыслящими существами, а тараканами. В считанные дни наши космические соседи растоптали ценности и достоинство землян, продемонстрировав такое же пренебрежение к ним, какое британцы демонстрировали в отношении туземцев в колониях. Они захватили всю планету, поработив ее население и превратив Землю в своего рода курорт для представителей марсианской элиты. Ничто не могло сдержать их натиск. Ничто и никто. За этим мрачным сюжетом стояла сокрушительная критика ненасытного британского империализма, но поскольку публика верила, что Марс обитаем, — новые и более совершенные телескопы, как у итальянца Джованни Скиапарелли, обнаружили на красной планете сеть линий, после чего некоторые астрономы поспешили заявить с непоколебимой уверенностью, будто сами там побывали, что это каналы, построенные
И вот теперь этот самый Сервисс, который, кажется, довольно известен в своей стране как журналист, пишущий на научно-популярные темы, опубликовал продолжение его романа — «Эдисоновское завоевание Марса». Как следовало из названия, его героем был не кто иной, как сам Томас Эдисон, чьи бесчисленные изобретения превратили его в кумира американцев и назойливого персонажа самых разнообразных книг. В той, что служила продолжением романа Уэллса, неподражаемый Эдисон изобрел лучевое оружие и при поддержке всех наций мира построил флотилию межпланетных кораблей с антигравитационным двигателем и послал ее на Марс в качестве орудия возмездия. Именно таков был сюжет книги.
Когда Сервисс прислал ему свой роман, сопроводив письмом, в котором восхищался книгами Уэллса со столь карикатурным пылом, что того чуть не стошнило, и в туманных и витиеватых выражениях едва ли не требовал, чтобы писатель благословил пресловутое продолжение, то Уэллс ему даже не ответил. Ни на это, ни на полдюжины присланных вслед за ним писем, в которых Сервисс неутомимо добивался его одобрения и даже осмеливался предложить, учитывая их близость и общность интересов, каковые он, по его словам, уловил в книгах Уэллса, написать что-нибудь вместе. Не ответил, потому что, прочитав роман Сервисса, не испытывал ничего, кроме смешанного чувства гнева и отвращения. Беспомощная и глупая книжонка являла собой бесстыдное оскорбление для писателей, которые, как, например, он, старались выставить на витринах более или менее достойные товары. Правда, его молчание не остановило поток писем, а скорее даже усилило его. Но вот в последнем письме невозмутимый Сервисс просил оказать ему любезность и пообедать с ним, воспользовавшись тем обстоятельством, что на будущей неделе он на несколько дней приедет в Лондон, ибо ничто не могло бы сделать его более счастливым, чем возможность приятно провести несколько часов в беседе с почитаемым им писателем. И тогда Уэллс решил нарушить красноречивое молчание, которое, похоже, не возымело никакого действия, и принять приглашение — сесть напротив Сервисса и высказать ему все, что он на самом деле думает о его романе. Сервисс хотел узнать его мнение? Так он его получит. Уэллс ровным голосом, который ни на мгновение не перестанет быть вежливым и не выдаст клокочущую внутри ярость, скажет, какое отвращение вызвал у него главный герой, этот идеализированный Эдисон, поскольку ему, Уэллсу, изобретатель лампы накаливания показался довольно ненадежным субъектом, который совершенствовал свои изобретения за счет посторонних лиц, обладал дурным характером и с удовольствием конструировал смертоносное оружие. Он скажет, что роман Сервисса ни в коей мере не может считаться продолжением как из-за отсутствия в нем литературных достоинств, так и из-за своего омерзительного сюжета. Он скажет, что его главная идея, прямо противоположная идее уэллсовского романа, годится скорее для патриотического памфлета, поскольку примитивная мораль, которой пропитаны все эти жалкие страницы, может быть сведена к тому, что нехорошо соваться к землянам, а вернее: не рекомендуется беспокоить великого Томаса Эдисона и Соединенные Штаты. Он сделает это с особым удовольствием, зная, что после его уничтожающей критики платить за обед придется все равно Сервиссу.
Он так глубоко погрузился в свои мысли, что, когда вернулся в действительность, то обнаружил, что ноги сами привели его на Грик-стрит, куда ему было совершенно не нужно, и он помимо своей воли очутился перед зданием старого заброшенного театра, носившим двенадцатый номер. Но пусть вас не обманывает выражение удивления на его лице: это произошло далеко не случайно, поскольку все в жизни писателя было подчинено определенной цели и ничто не происходит само по себе, под влиянием естественных импульсов. В тех же редких случаях, когда эти импульсы его осаждали, им не удавалось проникнуть в его кровь, ибо рациональный ум писателя этому противился. Уэллс свернул туда сознательно, как бы ни старался свалить все на свои ни в чем не повинные ноги, и сделал это для того, чтобы как раз наткнуться на этот театр, в котором двумя годами раньше располагалась весьма экстравагантная фирма — «Путешествия во времени Мюррея». Как многие из вас помнят, названная фирма открыла двери для того, чтобы воплотить в жизнь самую, должно быть, заветную мечту человека: путешествовать во времени, а ее пробудил в обществе годом раньше сам Уэллс, опубликовав свой первый роман «Машина времени». Для начала фирма предлагала путешествие в конкретное будущее — 20 мая 2000 года, день, когда произойдет последняя битва за судьбу человечества, о чем сообщала афиша, до сих пор висевшая сбоку от фасада, на которой был изображен отважный капитан Шеклтон, направляющий свою шпагу на короля автоматов. Более века оставалось еще до этой знаменательной битвы, в которой капитану удастся спасти человечество от уничтожения, хотя благодаря «Путешествиям во времени Мюррея» за ней уже понаблюдала чуть ли не вся Англия. Несмотря на высокую цену билета, люди толпились у дверей фирмы, мечтая посмотреть, словно речь шла о новой опере, поединок, который обычным путем не могли увидеть в силу бренности их существования. Один Уэллс в этом не участвовал. Писатель, чей роман и вызвал весь этот ажиотаж, неизменно отказывался от путешествия в будущее, несмотря на многочисленные приглашения от самого Гиллиама Мюррея, владельца фирмы, которого газетчики с их обычным угодничеством и отсутствием воображения не замедлили окрестить Властелином времени и чья безвременная смерть, происшедшая в четвертом измерении, потрясла весь мир, возможно потому, что с ним умерла и тайна путешествий во времени. Уэллс, наверное, был единственным человеком на планете, кто не проронил ни слезинки по этому хвастливому толстяку, в память о котором на соседней площади даже воздвигли статую. Он был изображен надменно улыбающимся на пьедестале, выполненном в виде часов, при этом одну ручищу он поднял вверх, словно собирался совершить колдовство, а вторую опустил на голову Этерно, своего пса, к которому Уэллс питал такую же неприязнь, как и к его хозяину, не столько из-за безоговорочной преданности собаки Мюррею, сколько из-за страха перед собаками вообще, поселившегося в нем с тех пор, как однажды, когда он шел по улице в Бромли, направляясь домой, из-за кустов выскочил огромный пес и укусил его за руку с таким деловитым видом, будто действовал по заранее намеченному плану.
Уэллс остановился тут, потому что старый театр напомнил ему о последствиях того, что он прямо выложил одному автору свое мнение о его романе. Дело в том, что до того как превратиться во Властелина времени, Мюррей был молодым человеком, мечтавшим о куда
более скромной метаморфозе: стать писателем. Как раз тогда, три года назад, Уэллс с ним и познакомился. Будущий миллионер попросил помочь ему с публикацией своего никуда не годного романа, но Уэллс отказал ему, высказавшись с излишней, возможно, резкостью, потому что не мог сдержаться. Эта ничем не прикрытая откровенность неизбежно сделала их врагами, как я вам уже подробнейшим образом рассказывал в другом месте. Из этого Уэллс извлек урок: в определенных случаях лучше солгать. Что он приобрел, сказав правду? Ничего. Если бы он от этого воздержался, многое сложилось бы по-иному. Что он приобретет, высказав все Сервиссу? Наверное, тоже ничего. Но, хотя Уэллс во многих других случаях умел солгать недрогнувшим голосом, к сожалению, случались и такие обстоятельства, в которых он не мог не быть искренним: если книга ему не нравилась, он был неспособен сказать обратное. Как он полагал, человека характеризуют прежде всего его вкусы, и был не в состоянии примириться с мыслью, что его сочтут безвкусным, если он объявит, что ему понравилось «Эдисоновское завоевание Марса».Взглянув на часы, Уэллс обнаружил, что время встречи приближалось, и потому бросил последний взгляд на здание и направился по Чаринг-кросс-роуд в сторону Стрэнда, где и находился трактир, в котором они с Сервиссом договорились встретиться. Он решил заставить журналиста ждать себя, чтобы тот с самого начала почувствовал его презрительное отношение. Однако если Уэллс что и ненавидел больше, чем лгать относительно своих вкусов, так это опаздывать на встречу, поскольку наивно полагал, что если он будет приходить вовремя, то, по правилам вселенской справедливости, и его не будут заставлять ждать. Правда, пока ему не удавалось доказать, что одно зависит от другого: не раз приходилось ему с непроницаемым лицом торчать на углу или беззащитным клиентом караулить столик в многолюдном ресторане. Тем не менее писатель прибавил шагу, но он достигнет своей цели только через несколько минут, а потому воспользуюсь случаем, чтобы рассказать о нем кое-что еще, поскольку, как я вас уже предупреждал, он станет одним из главных персонажей этой истории. Начну с его детства, ибо человек — это всего лишь обученный манерам ребенок, а потому, пока он шествует по ярко освещенному шумному Стрэнду, сообщу вам, что Уэллс вырос вдали от улиц, подобных этой, которая, кажется, вобрала в себя всю суету мира. Он родился в городке Бромли графства Кент, в скромном домишке, где на первом этаже располагалась посудная лавка, которой кое-как управляли его родители. На заднем дворе, единственном открытом месте возле дома, обычно играл будущий писатель, который сейчас, не замедляя шага, рассматривал кусочек Темзы, поблескивающий между двумя постройками. Если взобраться на увитую плющом ограду в глубине двора, то можно было увидеть загоны мистера Ковелла, мясника, где постоянно томились многочисленные свиньи и овцы, жалобно стенавшие по ночам, словно их приносили в жертву некоему важному божеству, а не приберегали для местных клиентов. Слева виднелись теплицы мистера Манди, где он выращивал шампиньоны, удобряя их конским навозом, который его дети собирали на главной улице в деревянную тачку, а справа… Впрочем, боюсь, вы не успеете узнать, что находилось справа от заднего двора, так как, к моему удивлению, Уэллс уже подошел к трактиру — с безукоризненной пунктуальностью благодаря тому, что последний отрезок пути преодолел, забавно чередуя неуклюже сдерживаемый бег с бодрой трусцой. И вот он стоит, тяжело дыша, перед дверью трактира, на которой висит листок с его именем, раскачивающийся от легкого ветерка.
Не зная, как выглядит Сервисс, писатель не стал терять время и рассматривать сидевших внутри через окна, как обычно поступал: таким образом он проверял, пришел ли тот, с кем он договаривался, и, если нет, исчезал на ближайшей улице, чтобы не спеша появиться через несколько минут, а не ждать внутри под сочувствующими взглядами посетителей. Но сегодня Уэллс решительно вошел в трактир и остановился посередине зала, чтобы Сервисс его сразу заметил. К счастью, тут же худощавый и потрепанный жизнью человечек лет пятидесяти поднял руку в знак приветствия, и бесцветная улыбка появилась из-под его пышных усов. Поняв, что это Сервисс, Уэллс с трудом скрыл разочарование. Он предпочел бы, чтобы его соперник, которому он собирался без обиняков высказать свое мнение, имел более грозный и самодовольный вид, а не выглядел бы столь убого. Чтобы заглушить жалость, которую, несмотря ни на что, вызывал у него этот тщедушный человечек, он заставил себя вспомнить, что сделал этот субъект, и направился к заказанному столику. Сервисс раскрыл ему навстречу свои объятья, и нелепая улыбка заиграла на его лице, словно он был сиротой и желал, чтобы Уэллс его усыновил. Затем он обрушил на писателя поток слов, не уступая в красноречии продавцу средства для роста волос.
— Какая честь и какая радость, мистер Уэллс! — восклицал он, пустив в ход весь свой арсенал почтительных жестов и ужимок, в котором отсутствовали разве что глубокие поклоны. — Вы не представляете, до чего я рад с вами познакомиться. Садитесь же, будьте так любезны. Пинту пива? Официант, повторите, пожалуйста, ибо беседа литературных титанов должна пройти так, как полагается. Человечество не простит, если наши возвышенные рассуждения будут прерваны из-за сухости в горле. — После такого скомканного вступления официант, тертый малый, которого, как видно, хорошенько потрепала жизнь, стал поглядывать на них с пренебрежительным снисхождением как на людей, занимающихся чем-то столь неосязаемым, как искусство. Сервисс уставился своими маленькими глазками на Уэллса. — А скажите-ка мне, Джордж, — вы позволите называть вас Джорджем? — что вы ощущаете, когда каждый из ваших романов сотрясает общество? Каков ваш секрет? Может, вы владеете инопланетным пером? Ха-ха-ха…
Уэллс даже не улыбнулся в ответ. Он прислонился к спинке стула и молча ждал, пока звонкий смех американца не растает в воздухе, с мрачным выражением на лице, более подходящим для участника траурной церемонии, чем для человека, собирающегося отобедать со своим приятелем.
— Ладно, ладно, не буду приставать к тебе, Джордж, — продолжал Сервисс, сделав вид, будто огорчен его реакцией, — однако не могу не выразить тебе моего восхищения.
— Не тратьте попусту ваши похвалы, — сказал Уэллс, решивший поскорее взять нить разговора в свои руки. — То, что вы написали продолжение моего последнего романа, говорит само за себя, мистер Се…
— Просто Гарретт.
— Хорошо, Гарретт, — согласился Уэллс, хотя его и коробили фамильярность, к которой его принуждал Сервисс, и шутливый тон, который тот старался придать разговору. — Я сказал тебе, что…
— В любом случае комплименты никогда не повредят, тебе не кажется, Джордж? — вновь перебил его американец. — Особенно, если они заслуженны, как в твоем случае. Я тебе честно признаюсь: мое восхищение тобой родилось не сегодня. Он возникло, когда… Постой-ка… Ну да, пару лет назад, после того как я прочел «Машину времени», твой первый и потому показавшийся мне таким необыкновенным роман.
Уэллс вяло кивнул и отпил большой глоток из своей кружки. Ему необходимо было как можно скорее вклиниться в этот словесный поток, чтобы высказать американцу свое мнение о его романе. Чем позже он это сделает, тем в более неудобном положении окажутся они оба. Но Сервисс, похоже, не собирался предоставить ему такую возможность.
— И по счастливой случайности вскоре после публикации твоего романа был открыт способ путешествовать во времени, — продолжал он, театрально покачивая головой, будто до сих пор не мог оправиться от удивления. — Ты небось побывал в двухтысячном году и наблюдал за великой битвой, решавшей судьбу человечества?