Карамболь
Шрифт:
Так щелкал он клыками, когда Виталик вынимал его из кольцевой западни. Об этом рассказывал, по-детски увлеченно, с мельчайшими подробностями, сам охотник. Есть два старинных способа ловли волков живьем. Это — рожон и кольцевая западня, или волчий садок. Когда ловят на рожон, привязывают высоко над землей кусок мяса, а вокруг него расставляют рогатки; волки всю ночь прыгают, стараясь достать мясо и попадают в развилки рогаток. Так и висят потом в полуметре от земли, лишь зубами щелкают. Этого волка Виталик поймал в волчий садок. Вбил в землю по кругу колышки в полтора метра высотой, вокруг этого круга сделал такой же круг с очень узким между ними проходом, чтоб волку нельзя было развернуться. Во внешнем круге сделал дверцу, открывающуюся внутрь. Во внутренний круг из кольев посадил визгливого поросенка (можно
И вот сейчас волк отщелкивался от собак, которые наступали на него молча, угрюмые и толстые, похожие на «братков», и вдруг, улучив момент, он вырвал у одного из псов огромный кусок брюшины — видны стали синеватые кишки. Все ахнули. А ты вспомнил слышанное где-то, что волк, дескать, не кусает, а режет, зубы у него работают как ножницы, волки на лету выдирают у оленей глотки, располосовывают горному туру шею до позвоночника и вырывают куски брюшины до печени, в прыжках режут лосям сухожилия на задних ногах.
Наступила полная тишина. Лишь поскуливал, обливаясь кровью, пес, да слышно было, как волк, давясь и постанывая, проглатывал кровавые куски собачатины. Раздался всхлип-стон хозяйки в кожаных штанах: «Ой, что он делает? Он же Рекса кушает!» На что кто-то из мужчин бросил: «Так в природе собаки-то как раз любимая волчья еда. Гы-ы!»
Пилумы римлян с треском врубаются в мой щит, железные наконечники у копий загинаются — такова особенность римских дротиков, — и они повисают в щите, торча в разные стороны, как противовесы. Щит приходится выбрасывать. В этом и есть хитрость, в этом и заключается задача этих легких копий-пилум — оставить противника без щита.
Я тоже бросаю свою тяжелую контусу, копье лавролистое. Братья закрываются щитами. Я же целю не в щиты, я целю и попадаю в ногу младшему. Попал! Копье вошло в бедро по самый бунчук. Помпилий выведен из строя. Хотя бы на время. Трибуны взрываются негодованием. Это не по правилам! — вопят возмущенные пузатые патриции. Так не дерутся! — брызжут слюной носатые вольноотпущенники. Почему же не дерутся? На войне как на войне. Нет правил и все способы хороши. Ибо тот, кто не использует на войне хитрость и коварство, — тот вскоре становится мертвым.
Тем более, мне плевать на ваши обычаи и нравы. У нас свои обычаи, правила и свои боги. Я останавливаюсь, чтоб перевести дыхание, пока старший брат помогает младшему перевязать рану — он стоит, выставив перед собой короткий римский меч-гладиус, прикрывшись щитом. Я не нападаю, хотя ситуация очень благоприятная. Мне вдруг сделалось как-то все равно. Скорей бы все кончалось… Пока передышка, я пытаюсь вытащить их копья из своего брошенного щита. Нет, глубоко завязли, приходится обрубать древки и выламывать наконечники вместе с дощечками щита.
«И тогда приходили мы к синей воде, стремительной, как время, а время не вечно для нас, и там видели пращуров своих и матерей, которые пашут в Сварге, и там стада свои пасут, и снопы свивают, и жизнь имеют такую же, как наша, только нет там ни гуннов, ни эллинов, и княжит там Правь», — звучит во мне, и я вижу вдруг свою мать, которая давно уже по ту сторону той священной, огненной реки ждет меня. Она машет на меня рукой сердито: не ходи сюда, не спеши! Рано тебе, и мы тебя тут пока еще не ждем. Иди, рази врагов. Живи в своем мире. Ведь у тебя даже детей еще нету…
И я бегу на врагов с продырявленным щитом, пока они еще не приготовились к бою, бегу и ударяю щитом об их щиты, и рублю кривым своим акинаком — по бронзовому шлему, по стальному наплечнику лорисы — аж искры летят! — и наконец попадаю по чему-то мягкому, по плечу, кажется — достал! — но и сам получаю по голени.
Отскакиваю резко и закрываюсь. Ранен! Но не сильно — наступать на ногу можно…
Видя мою рану, трибуны взрываются ликованием — все они тут, все хотят моей крови, жаждут моей смерти! Может, одна лишь Любава и переживает за меня — она стоит возле своей госпожи, на самом верху трибун, стоит, бледная, судорожно сжимая концы платка, — остальные все ликуют, увидев наконец мою кровь. Я отскакиваю, закрываюсь щитом и быстро перетягиваю голень
приготовленной для этого тряпкой. Рана и вправду не глубокая, лишь кожу располосовал. Но можно прикинуться крепко раненным, пусть соперники расслабятся. И, сильно хромая, я подхожу к центру арены. Я вижу, отсюда вижу, как побледнело лицо Любавы. Я один, один я во всем виноват. Из-за моей глупости мы с ней в полон попали.В последний набег на римлян захватили мы богатый приграничный город, у самого моря, два дня ели-пили, пировали-веселились, и тут порешили мы с Любавой соединить жизни наши, чтоб Числобог одну веревку-судьбу нам свивал, одни числа богам называл, и чтоб умереть нам в один день — как принято у нас. И был в том городе лабиринт, чудо света, и решили мы в нем уединиться, от завистливых, ревнивых глаз скрыться. Зашли, забрели, а назад нас вывели уже враги — через трое суток…
И вот теперь я гладиатор, а она — служанка у какой-то матроны. Хорошо хоть — в одном городе… Все время обучения в гладиаторской школе я пытался вырваться в город, правдами-неправдами, хоть на часок, и разыскать ее, любушку, ладушку, лапушку мою, но тщетно. Условия были строгие, чуть что — безжалостно драли плетьми-«кошками»; лишь самых послушных, и то под конвоем, отпускали в квартал Субуры, где располагались лупанарии, «обиталища волчиц», дешевые публичные дома, в которых абонементная, из терракота, марка равнялась по стоимости яйцу и где гетеры-ветеранки, лупы-волчицы, были, как правило, уже без зубов, а то и без волос. Меня не отпускали никуда, меня на ночь заковывали в цепи. Как дикого зверя… Драться учили деревянными мечами, удары отрабатывались на дубовых чурбаках; в конце обучения позволяли драться тупыми мечами, но в два раза тяжелее боевых.
Больных, старых или безнадежно искалеченных гладиаторов отвозили на остров посреди Тибра, который в насмешку назывался «Остров Эскулапа» — умирать. На том острове жила стая страшных собак-уродов, совершенно на собак не похожих, коротколапых, гиенообразных, с толстым туловищем, с тупыми мордами, которые питались исключительно человечиной.
Рекс с распоротым брюхом все равно лезет в драку, он ухватил волка за ухо, чуть ли не висит на нем, весь хрящ изжевал, его кишки вылезли и волочатся по земле, но он висит, питбули особая порода собак, это супер-собаки, а точнее, не совсем уже и собаки, а скорее некие киберы с обличьем собачьим. Они почти не чувствуют боли в азарте драки. Гейм, желание драться, боевой задор у них настолько силен, что после двухчасового боя им всегда делают противошоковую терапию, ставят капельницу с глюкозой, вымывают из организма шлаки, иначе могут отказать печень и почки, настолько организм обезвоживается.
Рекс висит на ухе у волка, он уже совсем измочалил его, а «папа» Цезарь пытается волка душить. Но только слишком коротки клыки, разрушительного, глубокого укуса не получается, челюсть излишне широка, и потому клыки, верхние и нижние, не смыкаются, как у волка или даже у обычных собак, такая широкая пасть приспособлена душить, а короткие, разъобщенные клыки лишь прокалывают шкуру в разных местах, далеко друг от друга, но не рвут ее и не режут. У волка же шея очень толстая, с густой шерстью и мощной мускулатурой; мускулатура настолько мощная, что волк запросто вскидывает на плечи теленка, оттого шея у волка и не гнется, он вынужден поворачиваться всем корпусом, чтоб оглянуться.
Волк вдруг резко изворачивается и располосовывает Цезарю лопатку — до ключицы. Режет ему мышцы так, что пес не может наступать на ногу — она у него отказывается действовать.
Изловчившись, волк вскидывает Рекса на спину и отбегает с ним в дальний угол ринга. Помимо воли вспоминается слышанное от того же Виталика, что у одного матерого волка на загривке шерсть была вытерта до кожи — баранов и собак носил. Там он сбрасывает Рекса с загорбка, кишки при этом еще более вываливаются и разматываются, но Рекс упорно держится за ухо волка, тогда волк с треском перекусывает собаке заднюю лапу, слышно, как хрустят кости, и тебе бросается в глаза то, что хозяйка собак зажимает в ужасе свои уши ладонями, — бледная, еле сдерживающаяся, чтоб не завыть, по-бабьи, в голос. Влезла, дурища, в мужскую, жестокую игру без правил. Получи-ка холодный кровавый душ. Думала, все в жизни постигла!