Избранные
Шрифт:
— Другой человек пришел к мудрецу и спрашивает, может ли он кому-нибудь надоесть. «Можешь всем надоесть, а можешь никому не надоесть», — мудрец отвечает. «Как это понять?» — «Как твоя голова понимает», — мудрец отвечает. «Моя голова не может этого понять», — «Слушай, ты мне ужасно надоел», — сказал мудрец.
— Здорово я вам надоел, — сказал я, — раз вы мне такие вещи рассказываете.
— Слушай, — сказал он, — слушай. Мудрец сказал по этому поводу…
Мне вдруг захотелось спросить, как он относится к Рафаэлю, неужели точно так же, как ко всем художникам,
— Ты понял, что сказал мудрец? — спросил он.
Я кивнул.
Он быстро попрощался, он спешил. Но я продолжал идти за ним, все равно мне было по пути. На ступеньках Театра оперы и балета имени Магомаева возвышалась единственная в своем роде шляпа Гариковой мамаши. Убедившись, что это она, я остановился, собираясь свернуть за угол. Встречаться мне с ней не хотелось. Но она улыбалась, да так приветливо, что я свернуть не решился, — неужели она меня видит издалека? Я улыбнулся ей в ответ, на всякий случай, но, к моему изумлению, Велимбеков поднялся по лестнице, поздоровался с ней, приложился к ручке, и вместе они стали спускаться. Теперь-то уж мне оставалось смыться, чтобы не быть замеченным.
На центральной улице всегда всех встречаешь. Кого хочешь и кого не хочешь. Кого нужно и кого не нужно. Знакомые лица беспрерывно идут тебе навстречу. Соседа только что видел, а он уже тебе навстречу идет. Здороваешься с ним, как будто сто лет не виделись. Идешь обратно, а он тебе опять навстречу. Встречаешь его вечером на бульваре и удивляешься: до чего мир тесен. Встречаешь его в тесном автобусе и понимаешь, что мир действительно тесен. Только здороваться успевай. И в этом просторном и тесном мире, на центральной улице, — навстречу мне Вася в веселой компании. Идут обнявшись, никого не замечают. Вдруг меня увидали.
— С поэтами знакомься! — орет Вася. — При Дворце культуры в объединении занимаются!
Поэты протягивают все вместе руки, называют имена. Запомнить невозможно. Никогда не видел столько поэтов сразу.
Вася хлопает меня по плечу, наваливается, как противник на ринге, заводит речь о Шторе, поскольку общий наш знакомый.
— Он мчался на мотоцикле, — говорит Вася, — в шляпе, в черных очках…
— Он здорово мчался на мотоцикле, — сказал я, вспомнив, как мы рванулись со двора с полными мешками.
— Никто не мог его остановить, — сказал Вася. — Даже Сикстинская мадонна не могла его остановить, — сказал я.
— Сикстинская мадонна от него сбежала, — сказал Вася. — Его невозможно было остановить…
Мы вдруг начинаем безудержно хвалить Штору, забываем, как он нас облапошивал, изворачивался, прятался и лгал. Мы искренне хвалим его, словно лучше его человека на свете не было и не будет. Вспоминаем его выходки, и они теперь кажутся симпатичными, а раньше выводили меня из себя.
— Редчайший человек, — сказал Вася, — я еще такого в жизни не встречал!
— Штора — хороший человек, — говорю я в стиле заслуженного художника.
Топчутся на месте поэты, непричастные к разговору.
— А на деньги
мне плевать! — говорит Вася.— Плевать! — сказал поэт маленького роста в финской шапке.
— На деньги нам плевать! — заорали поэты.
— И мне плевать, — сказал я.
Поэт в финской шапке сказал:
— А мне временами на себя плевать.
— Это почему?
— Стихи дрянь выходят.
— А вы не пишите.
— Ишь чего захотел! Не пойдет!
— Отчего же не пойдет?
— Потому что на меньшее я не согласен, ясно вам? Вот так!
— На что на меньшее?
— Не согласен! — повторил он упрямо. — На меньшее я не согласен!
— На меньшее никто не согласен, — сказал я.
— Не согласны! — заорали поэты.
Поэт в финской шапке спросил:
— Поехали?
— Куда?
— А, не важно.
— Поехали! — заорали поэты.
Поэт в финской шапке мечется по мостовой, останавливает машины, свистит, сунув все пальцы в рот. Поймал — садитесь все в машину!
Всем не уместиться, да я и не поеду, мне не нужно.
— Садись ты! К дому подвезем!
Осталось несколько поэтов на тротуаре.
Вперед помчались, красота! Лихой шофер, ребята!
Я тоже кричу:
— Вперед!
Вот где вперед! Вот где скорость!
Поэты завелись:
— Вперед!
Шофер спрашивает:
— Куда вперед?
— А ты гони, парень, только вперед! Жми вперед! Разберемся!
— Поворачивать скоро?
— Вперед!
— Ну, вперед так вперед.
Меняются поэты шапками, Вася себе финскую на голову напялил, а тот Васину натянул. Гогочут в новых шапках, я ору «Вперед!», а дом-то свой проехал…
— Когда сворачивать нужно, скажите.
— Скажем!
— Вперед!
— Сворачивать не надо?
— Нет, вперед!
— Имейте в виду, — говорит шофер, — дальше поворота влево не будет.
— Где-нибудь свернем. Будет поворот. Земля круглая. Не может быть, чтобы его вовсе не было. Свернем где-нибудь. Не беда.
— Да куда же вперед, ребята, дальше некуда.
— Да брось ты, шофер!
Выскочили из города, несемся мимо кладбища.
— Разворачиваться, ребята? — спрашивает шофер.
— Где-нибудь развернемся!
— Вперед!!!
Летит наш танк, наш самолет!
Вперед, вперед, вперед, вперед! Вперед!
Впе-ред!!!
Трах! Подлетели к потолку, подпрыгнула наша тачанка, таратайка, телега… Трах башкой, влезли в лужу, засели…
— Куда вам надо? — спрашивает шофер.
— Чего ж теперь-то спрашивать!
— Фу ты, черт!
— Куда вы гнали? — спрашивает шофер.
— А ты куда гнал в таком случае?
— Так вы же просили!
— Мы в яму не просили!
— Неужели ты свернуть не мог?
— Давно надо было свернуть, куда же ты нас на кладбище завез?
— Свернул бы раньше, ничего бы не было, дурья голова!
— Вы что, смеетесь? — говорит шофер.
— Давай теперь обратно.
— Да если бы я знал, ни за что бы не поехал, легко сказать — обратно…
— А зачем ты в городе не свернул?