Избранные
Шрифт:
Грянул гонг. Инициатива была моя, а теперь он перестроится. Он понял: ставка на удар. В игровом бою он меня бесспорно переиграет. Нужно подловить! Третий раунд. Последний. Собраться! Все тренировки, все бои, умение и соображение, все собрать в одно, в кулак. Не пропустить удара и ударить самому.
— …Распрыгайся, раздвигайся, — нервничает Азимов, — и поймай его на удар! Бей его! Подлови!
Киваю головой. В таких случаях больше ничего не остается.
…Опять я в углу, рука его на моем плече, другой рукой молотит — излюбленный прием, ловко он проделывает свой номер. Вырваться не могу, ухожу в глухую
— А мне не вери-ли!!! — завопил Азимов, подбрасывая вверх полотенце. Он подпрыгивал, не скрывая радости, а рядом с ним размахивал руками Дубровский. Я видел только его и Дубровского на фоне орущей, топающей массы, слышал счет судьи и понимал: он не поднимется, а если даже и поднимется, я посажу его снова.
Он все-таки поднялся до счета, но покачал головой и тяжело, полусогнувшись заковылял в свой угол, а судья провожал его. Сколько раз загонял он меня именно в этот угол, и здесь он проиграл…
Судья держал меня за руку, готовый поднять ее, а там, в дымке, среди голов, я увидел маленькую головку с короткой стрижкой, я узнал его сразу и рванулся инстинктивно туда, но судья сжал мою руку, удивленно на меня посмотрел и сказал: «Все в порядке». А тот тип уходил, встал со своего места и пробирался к выходу по своему ряду, и уже не смотрел на меня, а только и думал, как бы убраться. Люди поднимали ноги и недовольно пропускали его. Тогда солнечные зайчики прыгали по его спине, а я стоял с окровавленным лицом. Ни за что ни про что он меня тогда ударил головой, но я еще с ним встречусь…
Судья поднял мою руку.
Завопили, затопали, засвистели земляки, и я поклонился, как артисты в цирке, и шум удвоился, они меня поняли, и, счастливый, я послал им поцелуй, и долго махал руками, и поднимал руки над головой.
Погода стояла самая настоящая осенняя. Когда я отправлялся на соревнования, я не замечал погоды, а выйдя из цирка, сразу ощутил осенний воздух. Вдыхать свежий воздух после жаркого боя — настоящее удовольствие.
От фонарей покачивались тени на асфальте, шелестели листья на деревьях и блестели лужи.
У решетчатой двери я остановился. Сквозь решетку просвечивал свет. Да, на этой решетке я висел тогда. А какую чушь болтали мы с Гариком про старого директора и завуча! В каком нелепом положении находился я на решетке! Старый хромой директор, он один поставил мне тройку по своему предмету, а все остальные педагоги — единицы. Он даже допустил меня до экзаменов, с полным ворохом колов. Смешно было допускать, а он допустил. Правда, он потом меня из школы вытурил, после того как я пьяный на его дверь забрался, но это пустяки: терпение у него просто лопнуло. У каждого может лопнуть терпение, я на него за это не обижался.
Я позвонил и услышал голос старика:
— Да, да!
Я толкнул дверь, помню, она открывалась внутрь, когда я висел на ней.
Старик стоял посреди комнаты, опираясь на свою палку.
— Вы меня не помните? — спросил я, держа в одной руке букет цветов, а в другой диплом чемпиона.
— Постой,
постой, — сказал он, — как же, как же…Я протянул ему букет, и он смутился.
— Какая прелесть, — сказал он, — дивный букет, сынок…
В комнате еще был мальчонка лет шести с кошкой в руках, он пел странные куплеты на мотив песни из кинофильма «Цирк»:
Пикованные слоны, Пиковый барсе-о-нок. Слон пико-о-ванный, Барсик пи-кова-а-нный!— Мой внук, — сказал старик, — молодежь отправилась в кино, а ребенка — деду. Я с ним и забавляюсь. Не думал, что заглянешь, да еще с цветами… Помнится, я тебя еще из школы вытурил, не так ли?
— Совершенно верно, — сказал я обрадованно, — значит, вы меня вспомнили?
— А как же! Помню, отлично помню. Красочные газеты, метровые листы, премии на конкурсах… Но трудно было ожидать, что ты ко мне заявишься, сынок, невозможно было ожидать…
— Шел мимо, вот и завернул.
— Это отлично, отлично, что завернул, не знаю, чем тебя угостить…
— Мне ничего не надо, я без всякого заглянул.
— Я понимаю: без всякого, понимаю, помнится, ты водкой увлекался… В детстве маленько баловался, так?
— Ну, зачем же вспоминать, Хачик Грантович…
— Ну, я пошутил.
— Хороший сегодня денек, — сказал я.
— О да!
— Кто у вас теперь стенгазеты рисует? — спросил я.
Он махнул рукой.
— Художественная часть пошла на убыль. Завал с художественной частью, сынок. Часто вспоминал, где, думаю, сейчас наш художник пропадает, учиться не хотел…
— И я вас вспоминаю. Вот бы, думаю, Хачик Грантович мне преподавал…
— Значит, учишься?
— А как же!
— Значит, у тебя все в порядке? Я рад. Рассказывай, рассказывай. Рисуешь?
— Сейчас я не тем занят. Сейчас у меня задача другая.
— Между нами, — сказал старик, — зачем ты мне букет принес? С какой стати? Что у тебя на уме, выкладывай. Нет ли здесь подвоха?
— Подвоха?
— Может, мне цветы притащил за то, что я тебя из школы вытурил?
— Любой бы меня вытурил. Я очень даже понимаю, что любой бы меня исключил на вашем месте.
— Зачем же цветы? Что у тебя в руке?
Я протянул ему диплом чемпиона и сказал:
— Хотел вам показать. Побил всех подчистую ваш бывший ученик.
Мне давно хотелось похвалиться своей победой, и он оказался первый. Он ничего не понял, смотрел то на меня, то на диплом.
— Кого побил? — спросил он.
— Всех, всех, читайте. Об этом там написано. Внимательно читайте. Ну, прочли?
— Сейчас мы найдем очки, — сказал он, недоверчиво на меня поглядывая.
Малыш представил кошку:
— Барс.
— А почему он пикован? — спросил я.
— Как почему? Потому что он пиковый! Пикованный! Неужели не понятно? Сам придумал! Больше я ничего не могу сказать.
Пиковый Барс, обыкновенная кошка, выскочил у него из рук и помчался в соседнюю комнату, а внук за ним.
Старик надел очки, прочел диплом, поднял на меня глаза.
— Прочли? — спросил я. — Все прочли?
— Ты?! — сказал он, снимая очки.
— Чемпион родного города, — сказал я.
Он спросил почти шепотом: