Избранные
Шрифт:
И вот я сижу за арфой.
— Я очень недоволен твоим лицом, — говорит мне Рудольф Инкович.
— Ах, это вы об этом? Так это я упал.
— Как упал?
— Шел и упал.
— Почему же я не упал?
— Смотрели себе под ноги, вот и не упали.
— Ха! Любопытный ответ! Ну а ты почему же себе не смотрел под ноги?
Я опустил голову и плечами пожал.
— Он этого не знает! А кто же знает? Я? Значит, ты не упал, вот в чем дело!
Мне очень хотелось, чтобы он думал, будто я упал. И еще мне заниматься не хотелось. И разговаривать мне тоже не хотелось.
— А почему ты не упал, —
— Напрасно, — говорю, — вы так думаете…
— А я и не думаю. Я точно знаю. Меня ведь очень трудно обвести вокруг пальца, старого, опытного педагога.
— Очень мне нужно вас обводить, — говорю.
— Однако обводишь. Если кошка, так скажи, что кошка.
— Ага, — говорю, — кошка.
— Врешь, — говорит.
— Да чего мне врать-то!
— Зачем же ты мне врешь, вот не понимаю! Даже обидно. Нельзя врать своему учителю, ты понимаешь это? А ты врешь! Я ведь все это вижу. Если ты мне будешь врать, обманывать меня, как же мы можем, посуди сам, быть с тобой в хороших дружеских отношениях, строить наши занятия на взаимопонимании, на доверии, а ведь мы занимаемся музыкой!
— Что вы от меня все-таки хотите? — спрашиваю.
— Я хочу, чтобы ты был честным. Моя обязанность педагога, об этом много пишут в газетах, не только выучить тебя играть на благороднейшем инструменте и привить тебе любовь к прекрасному, но и сделать тебя честным человеком.
— Значит, я вам врал, по-вашему?
— Безусловно, врал.
Я рукой махнул и сознался:
— Ну и правильно, врал.
Он так обрадовался. Встал. Потрепал меня за ухо. И говорит:
— Спасибо. Это все, что мне было нужно. А что там с тобой произошло, можешь и не рассказывать. Если это твоя тайна, можешь ее при себе оставить. Право твое. Но врать…
— Да никакой тайны нету, — говорю, — какая там тайна…
— А если нет — тем более, зачем ты это вранье затеял? Это уже совсем ни к чему!
— Да ничего, — говорю, — я не затеивал, это вы затеяли.
— Я затеял?
— Ну, не вы, — говорю, — и не я… Ничего такого и не было, просто подошел к пацану с нашего двора и как ему дам в морду! Ну, он мне в лицо вцепился…
— Кому? Пацану?! Зачем же ты это сделал?
— Когда я был маленький, он меня ногой в зад ударил…
— Ну, и ты?
— А я ему в морду дал! — сказал я радостно, уверенный в том, что Рудольф Инкович поддержит меня на этот раз.
Но он не поддержал.
— …Давать в морду… это недостойно человека… Только неандертальцы или… как их… только грубые животные… В таком возрасте… В наше время… Куда смотрит ваша пионерская организация?
— А куда смотрела пионерская организация, когда он мне в зад ногой давал? — почти крикнул я.
— В зад ногой? — сказал Рудольф Инкович. — Зачем же он это сделал?
— Потому что он старше меня, — сказал я.
— Какая несусветная чепуха! Выходит, если я старше тебя, я должен тебе в зад ногой давать? Да ты думаешь, что ты мне говоришь? Чушь! Бессмыслицу! Абсурд!
— Однако он меня все-таки ударил, — сказал я.
— Гм… — сказал Рудольф Инкович. — Грубое животное, вот и все! Но твой поступок… Этот недостойный поступок… Как можно подойти и ударить человека в лицо?
— А зачем он меня ногой в зад
ударил? — спросил я твердо.— Зачем, зачем… — сказал Рудольф Инкович, — это безобразие, и… поступок твой такой же безобразный.
— Поэтому я и не хотел вам говорить, — сказал я.
— Все равно, это в сто раз лучше, чем врать. Взять, к примеру, меня. Никогда не врал. И никого не ударил. Никогда в жизни ни на кого не поднял руки. А надобность была. Но я этого не делал. И никогда не врал. Может быть, благодаря моему исключительнейшему свойству говорить всем правду, я до сих пор не женат. Но не в этом суть! Видишь ли, женщинам говорить правду, может быть, и не обязательно, но я все равно говорил и буду говорить, потому что я честный, принципиальный человек!
Он был возбужден и расстроен. А я, главное, был рад тому, что мы с ним беседуем. Забыл он, что ли, про урок? Тем лучше. Так время пройдет, и он меня отпустит. Не будет же он со мной без конца беседовать. Насчет вранья он все-таки загнул. Ну, вот я, например, честно заявляю: арфа мне не нравится, — разве кто-нибудь меня слушает? Или скажи я ему всю правду — скандал получится. Насчет всего этого у меня свои соображения.
— Никого в жизни не ударил, — сказал он опять.
Нет, он не жалел об этом. Он гордился этим. Но в то же время какая-то неудовлетворенность чувствовалась. Чем-то он, в общем, был недоволен, может быть, тем, что не женат, не знаю.
— Почему же вы его тогда не ударили, раз надобность была? — спросил я.
Он снисходительно улыбнулся:
— Почему? Я тебе отвечу. Я его просто убил морально, вот и все!
— Ну и что?
— А ты этого не знаешь, да? Что удар моральный в сто раз больнее, чем удар физический?
— А за что вы его убили морально?
— За что? Ну, это тебе незачем знать, дело в прошлом.
— Интересно все-таки… — сказал я. Ужасно мне не хотелось урок начинать. Что бы еще такое у него спросить?..
Он сам поддержал разговор, скривил рот, задумчиво так посмотрел на арфу и сказал, как мне показалось, не совсем уверенно:
— Надо думать головой, а не вести себя как в Техасе…
— А как ведут в Техасе? — спросил я сразу.
— В Техасе? Там сначала хватаются за пистолет, стреляют, а потом уже начинают думать, только уже поздно думать…
— А вы были в Техасе? — спросил я.
— Я не был в Техасе, — сказал он, — но знаю, что там ведут себя именно так…
— Они, наверное, ходят там все увешанные пистолетами, — сказал я.
Он вздохнул…
— Целый урок пропал из-за того, что ты ударил соседа, а тот в свою очередь исцарапал тебе все лицо. Дикая история!
— Между прочим, — сказал я, — мой отец однажды дал под дыхало одному вору, который ему в карман залез…
— Твой отец, помнится мне, частенько расстраивал весь оркестр, — сказал он совершенно для меня неожиданно. — К сожалению, у меня теперь нет времени заниматься…
Он стал шарить по карманам, достал ключ.
— Этот ключ, — сказал он, — вот от этой двери. От так называемой оркестровой двери. Каждый день, за исключением дней занятий, ты вот этим ключом будешь открывать оркестровую дверь, садиться за арфу и упражняться, упражняться, до тех пор, пока струны не начнут двоиться. Только таким образом можно чего-то достичь. В противном же случае…