Чтение онлайн

— Конечно, можно, только вот клея у нас нету.

— Я приведу пару тюбиков «велпона», — обрадовалась Мимиенпоп.

— А что на это скажут тюбики?

— Ничего, думаю, мне удастся подобрать такие, которые не будут возражать.

— Ну а сам клей?

— Подумаешь — клей! Он ведь не вещь, а так — вещество, — небрежно бросила наша гостья.

Когда на улице стемнело окончательно, она оделась и вприпрыжку убежала к себе.

Как же все мы были рады: у детей появился новый товарищ, а мы разорвали кольцо изоляции и радовались открывшемуся перед нами будущему и надежде, которую Мимиенпоп разбудила в нас.

Итак, мы уже не отделены герметически от внешнего мира непроницаемой субстанцией, сжимающей нас в беспощадном

объятии, мы — частица живого мира, где все кипит и клокочет, для нас не все потеряно. Дети наши не обречены быть вечными изгоями, вокруг этих драгоценных ядрышек завяжутся новые островки жизни. Благодаря стараниям Мимиенпоп мы вновь почувствовали свою сопричастность мировым событиям, ей суждено было стать для нас «глазами и ушами мира», как писали раньше в титрах кинохроники.

Бессонные ночи бывают от забот, но бывают они и от счастья, такую (вторую) предстояло провести нам.

Мимиенпоп вернулась на следующую ночь в сопровождении целого эскорта всевозможных покалеченных предметов. Мы сразу проснулись, когда на лестнице послышалось звяканье и звон. Комната быстро наполнилась черепками и осколками.

— Не беспокойтесь, спите, — сказала Мимиенпоп. — Завтра у нас еще целый день.

Она забралась к Маартье, мы повернулись на другой бок, а осколки остались лежать кучкой. Как хорошо, подумал я, засыпая, что это не осколки нашего счастья.

Про некоторых говорят: «Вот ведь работает — аж искры летят!», а мы на следующий день работали так, что все осколки и черепки не разлетались, а, как намагниченные, «слетались» на свои места.

— Видите, — признался мне один черепок, — самостоятельно мы способны лишь разлетаться, вся наша сила имеет исключительно центробежное направление.

Ни один тюбик «велпона» не противился нажиму, только действия Балтазара вызвали решительный протест.

— Надо начинать снизу, а не давить посередине или у носика, — возмутился тюбик.

Балтазар в страхе тотчас отложил его подальше.

Маартье и Йапи работали, не зная усталости, а осколки, когда их ставили не на свое место, давали знак, и это было очень удобно.

Часам к двенадцати наша рабочая комната уже походила на фрагмент рынка на Ватерлооплейн. [94] Пол был уставлен блюдами с крышками, супницами, мисками, соусницами, вдоль стен стояли тарелки всевозможных размеров и цветов.

Впервые после длительного перерыва мы обедали на тарелках.

— Ну что ж, начнем. Тарелки чинить — голодному не быть, — перефразировала жена поговорку «яблоки возить — голодному не быть», пришедшую к нам из обихода каботажных моряков. — Если получилось плохо, прекращаем работу. — С этими словами она подхватила пять самых маленьких бутербродных тарелок, которые мы склеили раньше всех, и из большой кучи картофеля зачерпнула каждому по порции. Тарелки развеселились и охотно предоставили себя в наше распоряжение, даже Балтазару отказа не было.

Но больше всех радовалась наша Мимиенпоп, она плясала между банками-склянками, хлопала в ладошки и все время повторяла:

— Как все хорошо! Как все хорошо!

Часам к трем работа была завершена, мы начали ногтями соскребать клей, выступивший из швов, любая работа была нам по душе, возможность творческого контакта с предметами воспринималась как нечаянная милость, отпущенная нам и требующая осторожного и почтительного отношения. В этот день не была разбита или сломана ни одна вещь из тех, что калеками пришли в наш дом. И если мы так бережно обходились со сломанными вещами, то можно представить себе, с какой трепетной нежностью прикасались бы мы к целым.

Я заметил, что все это время и позднее, когда мы собрались на ужин и вели оживленную беседу, столовая посуда держалась очень тихо.

— Вещи мало разговаривают между собой? — поинтересовался я у Мимиенпоп.

— Вы, конечно,

думаете, нам нечего рассказать друг другу? Но уж вам-то наверняка известно, что это не так. Раньше без конца твердили: «Вот если бы диван мог говорить! Вот если б призвать в свидетели эту тумбочку!» Теперь и диваны могут разговаривать, и тумбочки рассказывать, так что не думайте, своего они не упустят. Нам на десять лет вперед хватит тем для разговоров. А уж историческим реликвиям вроде Траяновой колонны или табакерки Наполеона — еще того больше. Есть проблемы, над которыми ваши ученые бьются порой всю жизнь, для нас же они не представляют никакой загадки. Ну а только что склеенным фаянсовым вещам сейчас просто нельзя разговаривать, иначе вибрация нарушит процесс отвердения и пострадает прочность, потому-то они упорно молчат, в другое время впору было бы уши затыкать от их гомона. — И, повернувшись ко мне, зашептала. — Это ведь тоже противоречит замыслу революции. Вещи, потолкавшись в домах людей, повидали там столько интересного, что не смогут удержать в себе этакую уйму информации, высший покой для них не идеал, а, скорее, мука. Но не беспокойтесь, они не успеют вам надоесть: как только стемнеет, мы тронемся в путь. Можно мне привести с собой очередную партию фаянсового боя?

— Конечно, раньше заключенные клеили пакеты, почему бы теперь им не заняться склеиванием тарелок?

— Зря вы так, — серьезно заметила Мимиенпоп. — Будь моя власть, я бы все устроила как раньше.

А еще через два дня Мимиенпоп преподнесла нам новый сюрприз: привела с собой целый ворох одежды, нуждающейся в починке, не забыла и про коробку с принадлежностями для шитья. Жена и Маартье взялись за дело, и не прошло и часа, как наша нагота была прикрыта. Закончилась процедура одевания, и одежда облегченно вздохнула.

— Наконец-то, дождались! — слышался ее шелестящий говорок. — Наконец-то можно снова почувствовать себя человеком.

У всех нас был какой-то неприятный осадок от происходящего, потому что предметы одежды оказались на редкость несимпатичными существами: они сразу же начали сплетничать про своих бывших хозяев и рассказывать подробности их частной жизни. Мы немедленно дали им понять, что нас не устраивает подобная говорливость и лучше бы им помолчать. Теперь нам стало ясно, отчего люди проявляют большую привязанность к кукле или перочинному ножику, чем к одежде, и, как только она изнашивается, без какой-либо жалости отдают ее старьевщику. Вещи мигом затихли из страха, что их снова снимут.

Целый день мать и дочь работали не разгибая спины, иголки у них в руках так и мелькали, мальчикам было поручено выискивать дыры и оторванные части и складывать в стопки готовое. А вечером после взаимных переговоров было решено, что те из вещей, которые пришлись нам впору, у нас и останутся.

— Вы понимаете, что все надо держать в строгом секрете, — предупредила Мимиенпоп, — ведь их сочтут дезертирами. И боже вас упаси появляться в таком вот виде перед соседями.

Мы торжественно обещали, что в задних комнатах будем появляться у окна только нагишом. Себе мы оставили кое-что из верхнего и нательного белья, а жена взяла еще пижаму.

Шло время. Раза два-три в неделю мы устраивали Дни ремонта, они проходили как праздник, и не только из-за оживления, которое всегда их сопровождало, но в первую очередь потому, что в них мы угадывали волю к сближению и примирению людей и вещей.

— А что, есть еще такие же подпольные мастерские? — поинтересовалась как-то жена.

— Даже больше, чем вы думаете, — ответила Мимиенпоп, — и возникают все новые, на это теперь смотрят сквозь пальцы.

История не знает постоянства. И завершился этот период сразу, когда однажды Мимиенпоп в страшном возбуждении среди бела дня взлетела по лестнице и, едва завидев нас, начала медленно оседать на пол, тяжело переводя дух, как это делают люди, страдающие одышкой, чего у нее в действительности не было. Вещи дышат — и в этом мы убеждаемся всегда, возвращаясь домой после отпуска: во всех помещениях висит затхлый, тяжелый воздух, но одышки у них не бывает.