Избранное
Шрифт:
— Вот и про кавказского медведя некоторые научные работники думают, что он питается только травой да козявками, — прерывает его Бессонный, — а я видел, как медведь забрался в логово свиньи, передушил всех поросят: их было пять. Свинья бегает кругом, как сумасшедшая, визжит, ничего не может сделать… А медведь орудует.
Мы вышли утром по направлению к пастбищу Абаго. Тропа поднимается круто. Над темной зеленью пихт белеет шапка Пшекиша. Кругом расстилается пороша сверкающих снегов. На снегу просыпаны иглы пихтовой хвои, крылатые плоды горного клена и какие-то семена, похожие на живые существа, — мохнатые и словно окрашенные кровью. Снежные поляны испятнаны десятками следов. Вот перешла через тропу рысь. Должно быть, это было вчера, так как рысий
Высоко в опушенных инеем деревьях пищат и свистят на разные голоса красногрудые снегири, дубоносы, черноголовые синицы, зяблики. Злобно, по-кошачьему, шипит потревоженная сойка.
В одном месте Бессонный останавливается под невысоким буком. На обломанном сучке дерева, как будто грозя пустыми глазницами, желтеет кабаний череп. Бессонный наклоняется и, подняв с земли два выпавших клыка, передает их мне. Во время своих бесконечных скитаний по лесам заповедника Григорий Иванович подобрал и развесил на деревьях «до случая» немало зубровых, медвежьих, кабаньих и оленьих черепов, и такие «кладовые» у него повсюду.
Григорий Иванович показывает мне неподалеку большую дуплистую пихту. В обросшем лишайниками и мхом стволе пихты два отверстия: одно — естественное, сравнительно небольшое — на уровне груди человека; другое — широкое, квадратное — прорублено топором почти у самой земли. Во время гражданской войны здесь прятал оружие отряд партизан. Через верхнее отверстие в дупло спускали винтовки и патроны, но потом их нельзя было вытащить, И пришлось прорубать отверстие внизу ствола.
Мы пересекли туристскую тропу и поднимаемся по южному склону пастбища Абаго на высоте тысячи пятисот метров. В верховьях Тишковой балки перед нами открывается «выгрев» — залитая горячим солнечным светом большая поляна. Выгрев сплошь покрыт высокой сухой травой. Это сено на корню, которым питаются зимой копытные животные. Среди травянистой поросли вкраплены темнозелеными островками рододендроны и падуб. Во многих местах поляна изрыта дикими свиньями: в траве чернеют недавние покопы и лежки. Выгрев сползает гигантским суживающимся книзу языком до самого дна балки. Окруженный снеговыми сугробами, он кажется еще солнечнее и зеленее. В таких местах зимой держатся серны, туры, олени, спасаясь от снегопада, пронзительных горных ветров и бескормицы.
По другую сторону балки виден заваленный снеговыми надувами крутой северо-западный склон пастбища Абаго. Здесь, в захолоди, снега гораздо больше. Полупрозрачные тени скользят по склону. Выше, на полянах, между купами старых буков и пихт, в беспорядке разбросаны упавшие стволы и торчат невысокие, похожие на веники, кусты клена и горной ивы. Еще выше над хребтом поднялись белые и ярко-бирюзовые вершины Тыбги и Атамажи. В мутной голубизне неба неподвижно висят опаловые облачка.
На почти отвесные осыпи противоположного склона вышло из пихтарника стадо серн — семь взрослых и два теленка. Медленно пересекая поляну, они паслись на ходу. По временам они приостанавливались, делали три-четыре коротких скачка и вновь осторожно, тихо продвигались дальше. Затем они разделились: четыре ушли вниз, в кусты, а пять, дойдя до середины поляны, вдруг, словно испуганные каким-то зверем, стремительными прыжками поднялись в гору и скрылись в густом пихтовом лесу.
Вскоре одна серна, из тех, что спустились вниз, вышла на поляну, пересекла ее и залегла за большой пихтой.
Прошло минут пятнадцать-двадцать, и там, где скрылись пять серн, снова появились на виду, как будто выросли из-под земли, две. Они застыли между редкими деревьями на опушке, высоко подняв головы и прислушиваясь. Потом осторожно, неторопливо направились к серне, залегшей за пихтой. Еще минута — и из лесу поодиночке начали выходить остальные.
Одни прерывистыми скачками поднимались к пихтам, останавливаясь время от времени, чтобы сорвать сухую траву, другие медленно передвигались по поляне, низко опустив головы к земле. Телята грызли кору и побеги на молодых деревьях.
Несколько серн легли в кустах. Перед тем
как лечь, они ударяли два-три раза копытами передних ног по снегу, словно расчищая место для лежки.Отчетливо были видны их загнутые назад небольшие черные рожки, поросшие зимней коричнево-рыжей шерстью, широкогрудые, короткие и сильные тела, крепкие ноги. Когда та или другая серна поворачивалась к нам спиной, в глаза бросалось «зеркало» — белое пятно на задней стороне бедер, полумесяцем окружающее куцый хвост.
Прошло около часа, и все серны, одна за другой, скрылись в пихтах. Больше они уже не появлялись: очевидно, ушли на дневную лежку.
С выгрева мы повернули направо, к Малчепе. Солнце греет все сильнее. С пихт тяжело падают на землю комья мокрого снега. Насыщенный влагой, ноздреватый снег на тропе очень затрудняет ходьбу. Он набивается между каблуком и подошвой, спрессовывается в кусок льда и делает неверным и даже опасным каждый шаг. Нога соскальзывает с оттаявшей травы и сырых корней. Приходится внимательно выискивать место, куда поставить ногу; чуть заметная ямка, выбитая в камнях копытами серны или кабана, кажется спасеньем. Вдобавок ко всему, тропа во многих местах перегорожена упавшими стволами буков и пихт. Бессонный, с помощью которого я перебираюсь через валежины, утешая меня, называет эту чертову крутизну «маленьким склоном».
Вообще Бессонный великолепно выбирает дорогу. Если бы не хитрые и на первый взгляд непонятные зигзаги, которые мы с Пономаренко проделываем вслед за ним, я в своих тяжелых охотничьих сапогах так и не выбрался бы отсюда.
Бессонный ходит, как медведь. Чуть сгорбившись под рюкзаком и винтовкой, он ступает неторопливо, как будто даже тяжело, а на самом деле — легко и быстро. В рыжих суконных гамашах и разбухших от влаги сыромятных поршнях ноги его кажутся мохнатыми, как медвежьи лапы. Бессонный — в своей неизменной буденовке и коричневой куртке, поверх которой надет синий ватник с обгоревшей правой полой: след ночевки в балагане у костра.
Пономаренко обут и одет почти так же, но на голове его — огромный треух из шкуры дикой козы. За спиной — рюкзак, за поясом-патронташем заткнут топор. Винтовки у Пономаренко нет. Стянутая патронташем талия его стройна и гибка, как у горца. В походке Пономаренко — большая легкость и какое-то своеобразное изящество.
Мы поднимаемся правым берегом реки Малчепы, по течению. В глубине ущелья слышен нарастающий гул стремительной воды. Тропа поворачивает мимо блестящих, похожих на уголь, осыпей шиферного сланца. Из аспидно-темной отвесной стены сочится тонкая струйка, стекая в неглубокую впадину в камнях. Снег вокруг впадины истоптан сернами до того, что превращен в лед. Сверху и снизу склона к впадине ведут многочисленные следы серн. Это их излюбленный солонец. Я пробую воду: она очень солона и по запаху напоминает нарзан. Приторно-соленый привкус долго потом чувствуется во рту.
Начинается спуск. В сотне метров от сернового солонца видна кабанья лежка — чернеющая среди снега большая овальная выемка в земле, оглаженная рылом и телом кабана. Неподалеку мы наткнулись на следы только что пробежавшего гурта диких свиней в десять голов и другого гурта — голов в двадцать. Свиньи, повидимому, были вспугнуты нами и мчались изо всех сил. По пути их бегства снег распахан широкими и глубокими грязночерными бороздами. Всюду вдоль кабаньей тропы и по сторонам от нее, под буками, темнеют в снегу полулунья вскопанной земли и валки смешанных со снегом намокших листьев.
Еще дальше по тропе, в низине, через которую протекает ручей, нам встретились кабаньи купалки. Вся обширная низина похожа на пашню: так она изрыта и исхожена десятками свиней. Снега здесь почти нет, и только между черными комьями и кочками, в сделанных кабанами углублениях — купалках, видны оконца мутной воды. Здесь валяются, по уши в грязи, дикие свиньи: очевидно, они охотно купаются и зимой. Тут же, в двух десятках метров выше купалок, находятся и кабаньи солонцы — истоки ручья, в ложбине которого расположены купалки. Следы посещений здесь также многочисленны, как и на солонцах серн. По вкусу и запаху вода в кабаньем солонце сходна с серновыми солонцами, но содержание солей в ней значительно меньше. Как говорит Григорий Иванович, в суровые зимы минеральные источники замерзают на пятнадцать-двадцать сантиметров, и тогда кабаны грызут солоноватый лед.