Истории Дальнего Леса
Шрифт:
Норка Анфиса, меж тем, пребывала в редком состоянии абсолютной умиротворенности. День начался удивительно хорошо. Проснувшись с первыми лучами солнца, Анфиса прогулялась до ближайшего озера, навестила семейство американских бобров, приехавших из заморских краев погостить в Дальний Лес. Затем она написала пару таинственных заклинаний, чтобы поддержать хорошую магическую форму и не забыть основы природного чудодейства. А потом прилетела сова Василиса, и они с удовольствием обсудили последние лесные события и новости окрестных королевств. В общем, с самого утра у нее было столь редкое и удивительное чувство, что жизнь удалась.
В конце концов, трапеза ведь тоже не сорвалась! И вот она, справившись
— Вижу. У тебя новый дар прорезался.
— Ну да, — выдохнул Василий, мысленно соглашаясь с ней, — вот так и я думаю. В этом ты права. Только подожди, а почему это прорезался — не зуб ведь, поди. Был всегда у меня талант огромный, вот только мистически проснулся от климатического «диссонанса». Вышел я на улицу, а тут гром и молния, но без дождя, и внутренний голос мне говорит, что теперь у меня дар божий есть. Настоящий. Большой. Просто не совсем ясно какой, потому как только объявился, но дар определенно есть.
— Конечно, — подхватила Анфиса, — непременно дар. Не думай и не сомневайся. Ты еще только вошел, я сразу увидела: у тебя дар божий. Вижу его в тебе, но только очень широко вижу: ты — артист. Большой артист, прямо народный талант. А время для таланта ох как дорого. Так что иди и твори.
— А что творить-то? — смущенно промычал Василий.
От слов норки Анфисы что-то теплое и приятное затрепетало у хорька внутри, согревая все его существо. Как будто выпил он целую бутылку березового сока или даже две за раз. Мысль о поисках приложения таланта ушла сама собой. Вон оно как вывернулось все — артист. Глупо же искать какое-то там ремесло, если магический персонаж утверждает, что он артист! Вот только не проходила у хорька смутная тревога — что как-то странно все это и что же он будет творить?!
— Василий, — произнесла Анфиса с некоторым напряжением в голосе, увидев, что разговор неожиданно затягивается, запас ее терпения конечен, а хорька уносит по волнам самомнения и самовлюбленности очень далеко. Даже намного дальше, чем то место, куда ей хотелось бы его послать со всем его внезапно открывшимся непонятным талантом и такими понятными тревогами. — Ты смотри не вздумай даже испытывать мое терпение. Я же сказала уже, что вижу твой дар, как и все божественное, очень широко. Расплывчато и туманно. Таинственно. Говоря честно и откровенно, устала я от сегодняшних откровений и чудес. Иди и твори — а предмет искусства придет к тебе сам божественным путем и волею небесного провидения.
— Сам придет, да еще божественным путем? — удивился Василий.
— Сам, сам, — подтвердила Анфиса, выпроваживая Василия на улицу. — Иди и жди. Должен прийти твой предмет высокого искусства с минуты на минуту, недаром же у тебя такой катаклизм проклюнулся. Он на пути к тебе. А у меня сегодня еще полно дел. И сова должна прилететь с очередным важным сообщением, да и у выдренка Константина какое-то дело было. Прямо беда мне с вами!
Василий тяжело вздохнул и, выйдя из дома магической знакомой, медленно пошел через весь лес к своему жилищу. Меж тем норка Анфиса еще не совсем верила своему счастью: внезапно свалившийся на ее голову хорек со всеми его завихрениями, катаклизмами и талантами семенил по лесной тропинке и уже почти скрылся в глубине леса. И пока ее не отвлек очередной страдалец или искатель непонятных талантов, сочла она за благо заварить новую порцию чая и попробовать принесенное совой Василисой сладкое иноземное яство.
Василий, продолжая топать по старинной грибной тропе в самую глубь Дальнего Леса, искренне верил в то, что у него на самом деле есть теперь божественный дар судьбы. Он ждал, что объект для его творчества обнаружится
с минуты на минуту. Вот только смутное подозрение, что он заплутал где-то на дальних подходах к Дальнему Лесу, не давало Василию никакого покоя. Решил хорек отправиться на поиски своего объекта искусства, привычно начиная с южной оконечности леса и опушек неподалеку от Серебряного озера, которое находилось почти прямо около порога домика норки Анфисы.Василий шел необычно медленно, но ни у вековых великанов-дубов, ни у раскидистых говорливых тополей, ни у бесчисленных кустов с кисловатыми полумагическими ягодами никакой заплутавший объект не появлялся. Приходили и уходили знакомые хорьки и веселые мышата, промчался вечно куда-то опаздывающий работяга-олень. Бурый медведь грозного вида чуть не сбил его с ног, но затем мило улыбнулся и пожелал хорошего дня. «Не надо бояться тех, кто имеет грозный вид, — подумал Василий. — Надо бояться привычных и милых ехидн обоего пола…»
Выдренок Константин, свидетель того, как Василий наткнулся на бурого медведя, спрятался в кустах крыжовника. А когда все разрешилось мирно, выбежал оттуда и направился к норке Анфисе, чуть не сбив с ног Василия. Но вся эта суета ничуть не тронула хорька. Ведь его дар все еще мирно спал где-то у него в глубинах и пока не собирался ничего рассказывать о себе.
«Вот беда какая, — думал Василий, — иметь божий дар и не знать, какой именно. Да и предмет искусства не находится никак. Неужели навсегда заблудился на подходах к лесу? Вот ведь оказия какая!»
А внутренний голос тоже молчал, причем не от какой-то там особой внутренней вредности или бессовестной заносчивости. Нет. Все было гораздо проще: надоела ему хуже самых горьких орехов, заготовленных Василием на неуклонно приближающуюся зиму, эта история с внезапным даром. Гулял так Василий до самой темноты по закоулкам Дальнего Леса и его окрестностей, снова обошел все заветные поляны, навестил дальние вековые деревья-шептуны, но так и не нашел ничего подходящего. И было хорьку до обидного непонятно: скрывался ли всерьез этот самый загадочный объект искусства, полный несказанного коварства, или просто играл с ним в прятки.
Василий почему-то решил, что судьба должна послать ему какой-то дополнительный знак. В ту же секунду, прямо перед его носом пролетело что-то непонятное и шлепнулось прямо перед ним. Это был явно не божественный знак, а что-то вполне земное и дурно пахнущее. Где-то высоко над головой виновато прокрякала утка. То ли она сожалела о том, что свежий помет приземлился прямо перед носом хорька, то ли переживала, что не попала в него. Но так или иначе, хорек Василий уже хотел идти дальше по лесной дорожке, как вдруг увидел кусочек кожи. Именно из такой кожи ежик мастерил свои котомки. И проснувшийся внутренний голос, устав от скитаний по осеннему лесу, позвал Василия навестить жилище своего недавно улетевшего соседа.
Пройдя через знакомые опушки и наконец добравшись до западного комплекса норок, где когда-то жил ежик, Василий отчетливо вспомнил, что перед полетом тот оставил ему ключи от своего жилища. Давно он там не был, а ведь ежикова норка, не в пример его собственной малогабаритной, самая что ни на есть шикарная, с удобной просторностью. И решил хорек зайти и внимательно посмотреть, как там теперь обстоят дела. Может быть, придет какая-нибудь дельная мысль или особый знак проявится.
Зайдя в норку ежика Василий с грустью осмотрелся: все в ней было как при его друге, как будто бы ежик только-только вышел на минутку отнести кому-то сделанную на заказ котомку. Но он улетел навсегда. И тут хорек Василий увидел гору заготовленной для котомок кожи, запах которой так понравился ему тогда, в последнюю встречу с ежиком. Этот запах преследовал его много дней, а гора кожи даже иногда снилась ночами.