Игры в вечность
Шрифт:
Эмеш пожал плечами и пошел философствовать с Иникером во двор, подальше, чтоб не мешать.
– Кто спрашивал?
– Гизиду, он просто в ярости. Он там просто в ярости! – Иникер взволнованно размахивал руками, изображая всю ярость маленького хранителя кедровых лесов, – он кричит, что это Лару во всем виновата. Говорит, что какой-то царь что-то у него поломал. Я так и не понял.
Эмеш довольно хмыкнул. Ну и царь! Ему удалось, кто бы мог подумать. В капусту? Геро-ой!
– Хорошо, Ник, я сам ей передам.
Иникер кивнул и быстро ретировался за дверь, ссылаясь на неотложные дела.
Спальня
Сколько сотен лет он ее знает, да с детства считай, а все не перестает любоваться – так хороша. Даже и не скажешь сразу, что в ней особенного, красота Лару шла изнутри, даже не красота – сила. Богиня плодородия, как-никак. Впрочем, это было в ней и раньше, только раньше он предпочитал не замечать, здесь – другое дело. Здесь – игра. Пододвинувшись ближе, Эмеш поцеловал розовую щечку.
– Ру, проснись.
Сморщив носик, богиня фыркнула что-то неразборчивое и отвернулась, натягивая одеяло до самых ушей. Эмеш усмехнулся и принялся тормошить, она лениво хихикала, но вылезать никак не желала.
– Давай, Ру, пора вставать. Твой царь поломал-таки лесного робота и хочет тебя видеть.
Вот это подействовало, да еще как. Лару мигом оказалась сидящей на кровати, сон как рукой сняло, только голубые глаза недоверчиво хлопали ресницами.
– Атну? Уже? Не может быть!
– Еще как может, – заверил Эмеш, – Гизиду просто в ярости, рвет и мечет. Уж у него вряд ли есть сомнения на счет твоего участия в этой забаве.
Как ни странно, лицо у Лару было почти испуганное, и уж точно не по поводу ярости хранителя лесов.
– Уже? – тихо повторила она, кусая губы.
Несколько секунд сидела неподвижно, словно обдумывая, и вдруг улыбнулась, чуть натянуто, тряхнула головой.
– Атну настоящий герой! Таких, как он, среди людей больше не найти. Он бесстрашен как лев, никто раньше и близко не решался подойти к лесному чудищу, не то, чтобы сразиться с ним!
– Ру? – Эмеш посмотрел на нее с подозрением.
Она подскочила на месте, выскользнула из-под одеяла, понеслась в ванну. И ему не осталось больше ничего, как пожать плечами и отправиться на кухню завтракать. Там на столе, Иникер как раз заботливо приготовил кофе и хрустящие гренки с сыром.
Так какие планы на сегодня? На море он уже ходил, для философских бесед еще рановато – напиваться за завтраком даже ему самому не казалось удачной идеей. Взять что ли, и правда отправиться в город, посмотреть вблизи как там идут дела? Он давно собирался, едва ли не каждый день, но каждый день откладывал на потом, довольствуясь привычной размеренностью вечности. Обленился.
Да уж, пожалуй удобнее и безопаснее считать это ленью. Как сказал Уршанаби – он тут залег, как положено, на дне бездны Абзу, и спит. А что, может быть… спать было спокойно и уютно, и просыпаться не хочется вовсе. Вот только у него не бездна, не Абзу какая-нибудь, а море – вон какое лазурное, искрящееся светом. И нет в мире ничего, кроме этого моря.
Нет, пожалуй еще есть Ларушка, вон
весело плещется в ванной, напевая задорный, легкомысленный мотивчик. У Ларушки дела, у нее куча верных жрецов и, похоже, не менее верный царь, который совершает подвиги в ее честь.Наверно, пора и ему наконец сходить к людям, поглядеть, хоть одним глазком, как там они, потребовать каких-нибудь великих свершений в свою честь, громыхнуть, хоть разок, тяжелой соленой волной о неприступные стены. Сделать хоть что-нибудь. А то ведь, чего доброго, еще совсем забудут о его существовании, с них станется. Бог, который спит себе на дне, ничего не делает и ничего не требует – это какой-то неправильны бог, зачем тогда он вообще нужен людям?
В конце концов просто посмотреть, что там с этими людьми стало, может и правда так изменились, как говорят? Может… Лару загремела за дверью какими-то баночками – готовится!
Усмехнулся. Сходит пожалуй, только в отличие от Лару, Эмеш не станет так усердно прихорашиваться перед появлением среди людей.
Не прошло и часа, как наполняя кухню ароматом весенних цветов и ванили, Лару явилась во всей красе полупрозрачного летящего платья, ничуть не желающего скрывающего скрывать соблазнительность форм.
– Ну как я тебе? – кокетливо спросила она, застегивая на шее перламутровое ожерелье.
– Восхитительно!
Врать в таких случаях совершенно бессмысленно, можно даже не пытаться.
Она замерла, набрала воздуху в грудь, и вдруг стала серьезной, по-вчерашнему растерянной. Не долго, лишь на миг.
– Тогда, пожелай мне удачи.
– Удачи? Тебе? – удивился Эмеш.
– Просто пожелай, – загадочно улыбнулась она, исчезая за дверью.
* * *
Как это было?
Тизкар лежал на спине, уставившись в небо, пытался вспомнить, осознать, но мысли только неразборчиво гудели в голове.
– Мы победили? Да? – язык слушался плохо.
– Победили, – глухо подтвердил царь, откуда-то издалека, – ты спас мне жизнь, Тиз, и едва не погиб сам. Спас? Погиб? Тизкар лежал и смотрел в небо.
Да, кажется спас. Он успел закрыть царя собой, когда тот, запихнув в провал разбитого глаза гранату, оказался на земле, и обломки поверженного стража накрыли их с головой. Он и сам плохо понимал, что произошло.
– Ничего, Тиз, вот сейчас придет Златокудрая и поставит тебя на ноги.
Да, вот сейчас придет, и все будет хорошо. Или не придет, и все останется как есть. Почему-то было все равно. Едва не погиб… если Златокудрая не придет, то «едва» превратиться в «совсем»… пусть…
Боли не было, ничего не было, только гулко звенела пустота. Ног тоже не было, и рук… то есть, они наверняка были, но Тизкар их не чувствовал. Все, что у него осталось – это высокое синее небо над головой, а в небе ленивые лохматые облака.
И страха тоже не было – теперь поздно бояться. А тогда, там, бояться было некогда. До страха ли?
– А остальные? Как?
– Нормально, – отозвался царь, – все живы.
– Это хорошо.
– Хорошо.
Устало так и безразлично.
– Царь, а царь, водички дай, а.