Игрок Фемиды
Шрифт:
– Лен, дай мне минуту. – Узнала этот голос и помертвела.
Застыла. Напряглась. Не поняла вообще, что происходит. Это же нереально. Такого априори быть не должно. А Вадик продолжал:
– Ленка, я знаю, что не простишь. Я тот вечер очень смутно помню, какой-то херни обожрался, все рваными вспышками приходит. Сначала думал, может меня глюкануло так, потом понял, что нет. – Судорожный, неверный вдох и краткая пауза, пока я пыталась собраться с разлетающимися мыслями.
– Лен, мне… стыдно очень. Правда. Я прошу тебя меня простить, хотя знаю, что такое не прощают. Просто… хочу, чтобы ты понимала, что я сам охуел от себя… - Голос Вадика задрожал и сорвался, но он быстро взял себя в руки и неуверенно, с болью в негромком голосе, продолжил, – Лен, мы друг другу чужие совсем, я знаю, да, чужие. Просто… мне так стыдно. Так, блять, стыдно! Я себя удавить готов. Никогда
У меня задрожали руки, из глаз почему-то покатились слезы. Я знала эти интонации. Я их слышала. Когда Вадик в первый раз пытался завязать и просил у десятилетней меня и пятнадцатилетней Гельки прощения. В тот день он починил двери в доме и убрался, выгнав бабку в сарай. А когда мы с Гелькой пришли из школы нас ждала жаренная картошка. Недосоленная, местами сыроватая, на свином сале, потому что масла не было, но со шкварками. Самая вкусная картошка в жизни. И пока мы с Гелькой, вжавшись друг в дружку, настороженно следили за ним из-за стола, с недоверием глядя на сковородку перед собой, Вадик дрожащим, искренним голосом просил прощения. Клялся, что завязывает. Что больше никогда не начнет. Что мы родные и он нас в обиду больше не даст. Гелька заплакала первой и сдалась. А позже и я, с неверием обнимая худое тело Вадика, и понимая, что это брат. Что у меня есть большой и сильный старший брат, который сейчас утирает слезы вины со своего лица и тихим голос просит у меня прощение, целуя в макушку. Просит так, что доверчивое детское сердечко наивно прощает и пылает надеждой, что он все исправит. Что он будет рядом, как Гелька, и никто нас больше не тронет. Вадик тогда был самим воплощением вины и отчаяния. Как сейчас. Правда, продлилось это всего два дня. Но эти два дня отпечатались в памяти.
Дура. Возьми себя в руки. Выдох, сквозь стиснутые зубы, и осознание, как трещит плотина, удерживающая ледяные, непростительные воды прошлого.
Но воспоминания разбередили душу, вызвали из темных уголков души все то, что я тщательно туда загоняла. Пытались сорвать опечатанные двери и впустить гребанную надежду, которая взорвала бы мои обещания самой себе, и беспощадно изрезали душу острыми осколками. Нельзя так. Нельзя этого позволить. Он враг. И всегда им был, что бы он сейчас не говорил. Но губы сковало жалким таким по-женски идиотским ожиданием.
– Ночью снилось, как я тебя с Гелькой на день города повез. – Его вторая попытка завязать, второе лучшее воспоминание моего детства, вызвавшее болезненный отклик далеко в душе. – Помнишь, как ты липла к окну старого ПАЗика и смотрела, почти не моргая. Гелька все хихикала, а я ее одергивал, чувствуя вину, что ты кроме задрипанной деревни больше ничего и не видела. Лето только кончалось, так тепло было на улице, пахло вкусно… Концерт помнишь на площади? Я тебя еще на плечи посадил, чтобы лучше видно было. И фейерверки потом… Гелька тебе уши зажимала, чтобы ты не боялась, а ты так смешно зажмуривалась при каждом хлопке и тут же глазища открывала, улыбалась и смотрела на огни в небе. Наверное, это лучшее воспоминание в моей жизни. Я и две сестренки. На празднике… Мне так стыдно, что я не пошел дальше по этому пути, что снова сорвался, а ведь все могло сложится совсем иначе. Все из-за меня, господи…
С моих губ сорвался всхлип. Я испуганно зажала себе рот рукой, почти ничего перед собой не видя из-за застилающих глаза слез. В душе все перевернулось, напряглось до состояния натяженных струн, порезав мои обеты самой себе, потому что я хорошо помнила этот день. Мне одиннадцать было. Я уже думала, что большая, но мне так нравилось идти по заполненным людьми красивым улицам под руку со своим старшим братом. А Гелька шла рядом с розовым воздушном шариком и ела сладкую вату, трепя меня по голове липкими от ваты пальцами. Я жаловалась Вадику, он пробовал возмутиться, но Гелька, скуксившись и ему волосы стала трепать. И так хорошо было, так весело и в то же время спокойно… Концерт потом еще, слов песен было не разобрать, но
я восторженно смотрела на сцену с поющими людьми, крепко обнимая голову Вадика, чтобы не свалиться с его плеч. Мне кажется, он тогда выступления и не видел. Да ему это и не важно было. Он иногда щекотал мои стопы, заставляя дергаться и смеяться. Гелька тут же подскакивала сзади, боясь, что я свалюсь с Вадика. Он хохотал и отстранял ее руки, предлагая мне потрепать ее за волосы в отместку, всовывая в мои пальцы остатки сладкой ваты, она возмущенно уворачивалась, и он, крепко держа мои ноги на своих плечах, срывая восторженно-испуганные визги с моих губ, пытался ее догнать.Как глоток воздуха, среди беспробудного кошмара. А потом мы с Гелькой плакали, когда он снова сорвался. Пришли из школы, а он в обкумаренный лежит. Но он тогда на траве сидел и худо бедно соображал. Стыдливо отвел глаза и ушел на три дня. А потом вернулся и больше в себя не приходил. Мы снова лишились своего брата, и жизнь потекла привычным образом. С каждым годом все хуже и хуже…
– Ты сейчас… трезвый? – сиплый голос сорвался с губ прежде, чем я успела его обдумать, и решить вообще стоит ли хоть что-то говорить.
– Да. Я хотел тебе позвонить еще вчера, но никак не мог решиться. – Тихо ответил Вадик. – Сначала Гельке набрал. Лен, она завязывать решила. В монастырь какой-то собирается. Сказала, что меня навестит и сразу туда поедет, что иначе сдохнет… и уже чувствует, что порог близко. Не врет. Я тоже чувствую, только у меня, гниды, уже шансов нет. Господи, я так перед вами виноват! – В голосе прорвались ненавидящие нотки. – Так виноват… В аду мне гореть. Как есть, в аду. И поделом. – Интонации снова дрожащие, вызывающие соболезнование и сожаление.
– Ленка, я еще раз прошу у тебя прощения. Прости, пожалуйста, меня. Я гнида и все это заслужил. Прости меня, пожалуйста! Ленка! У меня ж никого кроме вас нет! И я вас так обижал! Господи… как же стыдно… Ты прости… Я больше звонить не буду никогда. Просто у меня ломка началась, и я хотел перед тем, как все кончится, сказать, что я сожалею.
Я прикусила губы, сдерживая рвущиеся всхлипы. Прикрыла дрожащими пальцами глаза. Вот так, в самом конце, он признал свою вину. Но хотя бы в конце. Хотя бы признал. Мне было плохо, трясло и выкручивало, немного тошнило от тех непонятных, терзающих душу сердце и тело эмоций. Неразборчивых, иррациональных. Жалостливых. Брата украла наркота. Синька сестру.
– Когда Гелька приедет?.. – дрожащими, мокрыми от слез пальцами вытянула сигарету из пачки.
– Сказала, что деньги сегодня займет, завтра должна… Я в шестой колонии сижу. За южным сто пятьдесят километров. Сюда просто так не добраться, она сказала такси возьмет, только дорого это очень… Потом обратно и на вокзал. В монастырь куда-то под Нижний Новгород, что ли… господи, да хоть на другую планету, лишь бы завязала и не закончила, как я…
– Вадик… - не сдержала судорожного, терзающего горло вдоха. – Я ее привезу. Но заходить не стану. Не смогу. Просто привезу и заберу.
– Я… Лен… Я… пожалуйста… - он так сильно растерялся, что слов подобрать не мог. – Да как же ты поедешь?.. Тут же далеко и… вообще, твой мужик явно не обрадуется…
Антон не обрадуется, это мягко говоря. Я сжала зубы, не понимая, что я и зачем делаю. Только в голове стучала отчаянная мысль, что в любой ситуации нужно оставаться человеком. Или хотя бы его подобием. Я не зайду. Не смогу и это правда. Но Гелька… Пусть попрощается. Пусть. Отдам ей деньги за комнату. Они ей нужны. Провожу. И закончится все. Клянусь, все это закончится.
– Я ее привезу. Вадик… ты больше не звони. – Сердце отчего-то больно сжалось.
– Да. Прости меня еще раз, Лен. Удачи.
Звонок закончился. Я скурила три или четыре сигареты подряд. Набрала Гельке. Не ответила. Набрала второй раз. Трезва. Голос виноватый, заставивший сигарету снова выпасть из моих рук.
– Гель, он мне позвонил. – Тщательно пытаясь справиться с неверным голосом, негромко произнесла я. – Сказал, что ты завязывать решила, что завтра к нему поедешь. Прощаться. Я отвезу тебя, не трать деньги. Я отвезу и подожду. Сама не смогу пойти.
– Ленка… - Гелька разрыдалась, часто всхлипывая и бесполезно пытаясь с собой справиться
Сигарета переломилась в моих руках. Я трясущимися пальцами нашла тлеющий обломок под сидением, не почувствовав ожога на коже, когда схватилась не за тот конец.
– Лен, я твои деньги не тратила… Все на карточке лежит, я тебе все отдам, правда. Я только билет в плацкарт куплю себе, а потом, как заработаю перешлю обязательно, правда! – стыдливо произнесла она.
– Себе оставь. Гель, завтра к девяти приеду. Только если ты напьешься…