Игра Герцога
Шрифт:
Она не успела договорить — яркий луч высветил стремительный бег матёрого волка. Тот промелькнул среди тёмного частокола стволов. Молодому барину показалось, что он отчётливо услышал тяжёлое дыхание зверя.
— Замрите! — скомандовала девушка, и, подогнув ноги, приняла позу, которую можно назвать боевой. Саквояжи безвольно выпали из рук Антона Силуановича, и он машинально нагнулся, чтобы ухватиться за ручки, когда над его спиной пронеслось, обдав ветром, что-то огромное.
Подняв глаза, он понял, что волк метился сзади! Провидение
Волк, промахнувшись мимо жертвы, сделал машинально, по ходу бега несколько рывков вперёд, и развернулся на мощных лапах, оставив за собой глубокие следы на снегу. Он был огромным, и при этом — совершенно седым! Рычал, бросая голодный и, казалось, раздосадованный взгляд горящих красных глаз.
Антон Силуанович невольно закрылся ладонями, думая, что зверь тотчас бросится на него снова — теперь уже в прямую гибельную лобовую атаку. Вот сейчас он повалит его мощным ударом лап в грудь, и, прижав сверху, через мгновение вырвет глотку, забрызгав девственные снега кровью. Но, подняв веки, молодой барин увидел, как седой лютый волк с рычанием отступает. Свет, излучаемый ладошкой Алисафьи, из ярко-жёлтого стал тёмно-розовым, и теперь не бил прямыми лучами, а образовывал полусферу. Чем ближе это пульсирующее сияние приближалась к зверю, тем громче тот ревел, вздрагивал, и пятился к спасительному частоколу елей.
Наконец зверь вовсе скрылся в сумерках, и, издав протяжный вой, стал неслышим.
— Ух, всё, похоже, можем идти дальше, этот больше не сунется, — девушка помогла подняться, и Антон Силуанович был не в силах спрятать смущение, а также и страх.
Он отряхнул снег.
— А вы совсем уж бледны!
— Простите, мне раньше просто как-то не приходилось сталкиваться… ни с чем подобным…
— Это самое малое, если не сказать — безобидное, что мы можем повстречать здесь. Это именно «что» — обычный старый волк, а не волкодлак, оборотень, это не тёмная сущность в зверином обличье, нет.
Вновь взявшись за ручки саквояжей, он прислушался, не зная, что же делать дальше.
— Стоять нельзя! Нам нужно спешить! Мы должны добраться до шахты раньше других, — добавила девушка, высвечивая ладошкой округу. И тут же убрала руку обратно в муфту.
«Раньше других? — не понял Антон Силуанович. — Она что-то недоговаривает!»
Раздался тяжёлый хруст — где-то рядом повались огромное дерево, а затем другое, третье. Раздались удары по земле, похожие на равномерный, усиливающийся бой гигантского барабана. Кто-то наступал на них: так мог идти, ломая и круша всё на своём пути, только самый настоящий великан!
— Мы должны быть там первыми! — повторила она, вздрогнув. — Если теперь сможем…
Впервые на спокойном, красивом лице Алисафьи молодой барин прочитал испуг. А хруст сухой древесины и тяжёлые удары гигантских ног приближались…
* * *
Лишь на короткий миг, когда аптекарь Залман, не дрогнув и бровью, перестрелял всех сопровождавших винозаводчика Каргапольского вооружённых бородачей, а заодно и хладнокровно лишив жизни самого Лавра Семёновича, воткнув ствол револьвера глубоко в рот и нажав курок, — лишь после этого сознание его, окуренное опийными парами, ненадолго прояснилось. В тягучей мути, похожей на сон, или наваждение, он видел тела убитых турецких янычар, а тучный Лавр Семёнович представал упитанным представителем высшей османской знати. Но, зажмурив глаза, картины начали кружиться, тускнеть, сменять друг друга, и вместо турок, осаждённого на войне города он почему-то видел примятый снег, знакомую улицу Лихоозёрска, испачканные кровью русские тулупы, сбитые с голов шапки.
Убрав револьвер за спину, Залман упал на колени и долго смотрел на свои трясущиеся руки. Они терпко пахли порохом, и будили его, словно аптекарь нюхал нашатырь.
— В трудные для отечества
нашего времена так нелегко решиться на смелость, принять в одиночку бой, и дать отпор превосходящему в силе противнику! Браво, господин Залман, вы доказали, что вы не только прекрасный бригадный хирург, но и славный воин его императорского величества!Ладони аптекаря судорожно сжались в кулаки. Он вновь посмотрел на Каргапольского — да, теперь в его глазах это опять был какой-то жирный эфенди — представитель турецкой знати. Так ему и надо! Но кто говорил?
Медленно повернув голову, он увидел, что рядом с разбросанными телами мёртвых янычар стоит, а вернее, чуть парит над окроплённым кровью снегом призрак из прошлого: обер-офицер Корф. Тот говорил и говорил, но лицо с полностью вырезанной нижней челюстью и сбитым набок носом не шевелилось, а глаза были мутны, как у трупа птицы.
— Однако вы дрожите! Так недолго и замёрзнуть, а мороз крепчает. Наша ночь только начинается! Что же, облачитесь в одеяния поверженного врага! Уверяю, это не мародёрство, а ваш долг! Нам предстоит долгий путь!
Залман приподнял обмякшую грузную тушу Каргапольского, и легко сдёрнул запачканную окровавленную шубу. Некогда роскошный мех свалялся, словно шкура затравленного в берлоге медведя.
— Турецкие шубы прекрасны, басурмане знают в них толк, хотя на их родине и нет таких холодов, как у нас, — продолжать спокойно говорить Корф. — Какой, однако, великолепный мех! Вы разве не находите мои слова справедливыми, господин Залман?
Тот кивнул и шатко поднялся на ноги. Шуба словно надавила ему на плечи и показалась тяжёлой, как доспехи древнего воина.
Обер-офицер на миг сделался прозрачным, затем вновь обрёл резкость, и, осмотрев округу, прислушался к отдалённому шуму, голосам:
— Убить, убить его! Вот прям на его цепи и вздёрнуть! Заслужил! Да, да, как собаку, прямо на цепи!
Корф высунул похожий на червя длинный язык, и тот повис на вырезанном месте. И в таком страшном виде он мог говорить:
— Однако грядёт такое, что нам пора оставить сие место. Лихоозёрск… сегодня этот город, как никогда, оправдает своё название. Да! — он втянул, и снова вывалил язык. — Да, потому что днесь в гостях хозяин и владыка всех слуг добра и справедливости! Честь и слава ему!
«Почему Лихоозёрск? — вновь в мутном сознании Залмана промелькнула тусклая, но трезвящая и пугающая догадка. — Какой Лихоозёрск? Идёт война, турки взяли город! Я — на войне. Я — бригадный хирург. Я… Или это было в моём прошлом? В моём проклятом страшном прошлом? И Корф давно мёртв. Это же я вырезал ему тогда челюсть, вот этими самыми руками, я».
Вновь поплыли перед глазами картины, и он увидел аптекарские весы, склянки, а ещё — какого-то чудака в старомодной охотничьей одежде, да-да, он требует отлить ему пулю из серебра. Для чего вдруг из серебра? И дьяк местый с ним…
Покачав головой, Залман потерял связь мыслей, словно обер-офицер Корф сумел вмешаться, разорвать тонкую связь нитей прошлого и настоящего, вновь погрузив аптекаря в тяжёлые сумерки прошлого.
— Залман, мой славный бригадный хирург Залман! — фразы Корфа звучали протяжённо, словно мерные удары набата. — Не стоит сегодня терзать себя, не мучайтесь лишними, такими ненужными вопросами! Оставьте, оставьте, оставьте их немедленно, сейчас же! Стойте смирно! Так! Смирно! — продолжая висеть в воздухе, он разжал руки, которые сцепил за спиной, двинулся, и на груди холодно мигнула в свете луны медаль. Белые атласные перчатки впитали алые капли. — Пришло время и вам, как избранному и достойному, встретиться с господином герцогом! И хотя я знаю, что он движется прямо сюда, к нам, и уже скоро озарит сие место своим величайшим присутствием, мы с вами будем нужны ему отнюдь не тут.