Чтение онлайн

Вороной жеребец бодро мчал меня вперёд по равнине, изрезанной оврагами. Утренний Четтан приятно грел спину. Наша дорога снова лежала на запад.

Я с интересом осматривалась по сторонам. С тех пор, как мы пересекли Запретную реку, наш путь каждый день пролегал по новой местности. Леса чередовались с пустошами, равнины с горами, реки с ущельями… Как будто мы смотрели на мир с ярмарочной карусели. В обыкновенном путешествии так не бывает, это я знаю точно. Мне рассказывал двоюродный брат Беша, караванщик Занта, который исходил обитаемые земли от Плиглекса на западе до Запредельного княжества на востоке, от варварских поселений на севере до Латского моря на юге.

Если,

к примеру, двигаться от Айетота на юго-восток, то сначала несколько дней тянутся холмистые равнины, поросшие редким лесом. Потом они постепенно сменяются травянистыми степями. День за днём караванные мулы бредут по уныло-однообразным равнинам, и путешественникам начинает казаться, что они и не движутся вовсе. Потом снова появляются небольшие рощицы — это значит, что караван вскоре придёт в Хадас.

Эту дорогу вместе с караваном Занты я когда-то проделала сама, сопровождая Беша. Занта не врал, рассказывая мне о ней. Да и вообще, когда люди врут, они приукрашивают действительность. Изображают скучное — интересным, обыденное — невероятным. Поэтому я верила Занте, когда он говорил, что диковины в мире встречаются не чаще, чем орехи в джурайской булочке. И оттого стремительное чередование пейзажей на пути в У-Наринну не переставало меня удивлять.

А в последние дни нам стали попадаться совсем уж странные странности. Вроде этих гигантских деревьев, которые служат обиталищем вампирам. Вот уж никогда бы не подумала, что в нашем мире встречается и такое!

Хотя я ведь уже пришла к выводу, что сейчас мы движемся не по нашему миру. По какому-то иному… или по многим иным мирам. Хотя — что такое мир? Я знаю немало людей, искренне считающих миром пару кварталов айетотских трущоб, за пределы которых они никогда не выбирались. А для меня, пожалуй, мир определяется солнцами. Здесь, в неведомых, насыщенных магией краях, нам по-прежнему светят горячий Четтан и ослепительный Меар. Значит, это мой мир. И точка.

Равнина стала постепенно повышаться. В жёсткой траве появились обширные проплешины голой земли. А на горизонте обрисовались невысокие горы. Четтан припекал все сильнее.

За плечом у меня зашевелился и скрипуче застонал Корняга. Я в который уже раз отцепила от пояса флягу с водой и протянула её корневику. Корняга жалобно забулькал остатками воды. Пенёк страдал от ожогов. Он, правда, заверил меня, что ничего страшного не случилось, и ещё до синего урожая он обрастёт новой корой. Но я всё равно от всей души сочувствовала корневику. Мне тоже вчера изрядно досталось в схватке с вампирами — но меня-то исцелил пересвет.

— Ох! — сказал вдруг Корняга. — Забыл. Совсем забыл. Прости, госпожа Тури. Одинец велел тебе передать, чтобы ты была вдвойне осторожна. Вампиры пытались похитить меч, потому что им так приказал некто по имени Седракс.

Я нахмурилась. Седракс? Это ещё что за фигура?

— Больше он ничего не сказал?

— Не-а, — скрипнул Корняга. — Одинец вообще неразговорчивый. Он больше трёх слов подряд говорит, только когда ругается.

Я хмыкнула. Описание дивно совпадало с тем представлением, которое сложилось об Одинце у меня самой. Мда-а… А ведь меня, наверное, тоже нельзя назвать болтливой. У меня с детства сложилась привычка вести длинные внутренние разговоры с собой, а с окружающими отделываться парой фраз. Я всегда предпочитала даже на вопросы по возможности отвечать жестами. Как заметил однажды Унди — и самое короткое слово удлиняет разговор.

— Ладно, помалкивай, — оборвала я Корнягу. — Мне твоё мнение неинтересно.

Честно говоря, мне было как раз интересно.

Но опыт общения с Корнягой научил меня, что если его не ставить на место двадцать раз на дню, пенёк влезет мне на голову и корешки свесит. Такая уж у него натура.

Корняга скрипуче вздохнул и протянул мне пустую флягу. Надо будет её наполнить при первом же удобном случае.

Земля под копытами коня становилась всё более твёрдой и каменистой. Трава исчезла почти совсем, только невзрачные бурые кустики торчали кое-где между камнями. Стали попадаться участки сплошного камня. Горы заметно приблизились.

В красном небе пылал Четтан. Раскалённый воздух над равниной подрагивал, и казалось, что горы висят в воздухе, не касаясь подножиями земли. Я вздохнула. Кажется, слишком частая смена пейзажей тоже может навеять тоску. Скорей бы уже Каменный лес.

— Госпожа Тури, — снова подал голос страдающий пенёк, — солнце сильно печёт. Можно мне чем-нибудь укрыться? Мне тогда легче будет корой обрастать.

— Возьми из сумки лоскут кожи, — разрешила я. — В который Опережающий завернут. Сумеешь достать?

— А то! — самолюбиво скрипнул пенёк.

Некоторое время позади меня что-то шуршало. Потом я почувствовала спиной и лопатками, как Корняга взбирается на прежнее место. Мне вдруг стало интересно, каким образом корневикам удаётся обрастать новой корой. На вид Корняга — пенёк пеньком. На настоящем пне, понятное дело, кора не нарастёт. Потому что пень мёртвый. Да, но корневик-то живой!

У живого дерева повреждённый ствол затягивается корой. Это нормально. Только ведь корневики совсем по-иному живые, чем деревья. В отличие от дерева, тот же самый Корняга с удовольствием мясо жрёт и пивом запивает. Если дадут, конечно. То есть ведёт себя как человек.

Выглядит как пень. Корой обрастает как дерево. Поступает как человек. Одно слово — нечисть! Джерх его знает, с какой меркой к нему подходить в каждом новом случае.

— Слышь, Корняга! — окликнула я корневика. — Ты же вроде из пня произошёл? У пня кора высохшая. Как же ты новую отращиваешь?

— Не знаю, — скрипуче отозвался Корняга. — Отращиваю, и всё. Вот ты — мадхет. Ты знаешь, каким образом на тебе раны заживают, и следа не остаётся?

— Не знаю, — задумчиво сказала я. — Я просто привыкла, что так должно быть. Магия, понимаешь.

— Ну и я привык, — проскрипел Корняга. — Я один раз в лесной пожар попал. Еле спасся. Потом целый круг пришлось корой обрастать. Давно было, а мне до сих пор кошмары снятся — что я ошкуренный, как бревно на лесопилке. Но ничего, оброс.

Я хмыкнула, но ничего не сказала. Моя рука сама собой потянулась к лицу. Я привычным жестом потёрла лоб над правой бровью, провела пальцем по виску. В том самом месте, где у меня нет и никогда не было шрама. Там, куда меня ранили меарским днём девять кругов тому назад.

Да, кто-кто, а я хорошо понимала, что некоторые вещи не забываются. Даже если раны давным-давно затянулись корой. Или кожей.

Когда мне только-только исполнилось двенадцать кругов, в доме Беша остановился на несколько суток незнакомый мне человек. Звали его Сишар, а приехал он в сопровождении слуг и телохранителей с далёкого юга, чтобы поговорить с Душегубом о чём-то очень важном.

Впервые в жизни я видела человека, в котором Душегуб Беш признавал равного себе. В доме повисло настороженное молчание. Никто не знал, чем закончится приезд Сишара — не то выгодной сделкой, не то кровавой разборкой. Южанин и Беш ходили друг вокруг друга, прощупывая почву, и не один не спешил начинать разговор. Хозяин мрачнел день ото дня.