Встретились в Коломые праведник и разбойник —Храбрый Олекса Довбуш, мудрый Исроэль Бешт.Был ватажок обличьем бледен, что твой покойник:«Вот и промчалось, друже, время былых надежд…»Сели в шинке еврейском, выпил разбойник водки,Молвил — и сам дивился тихим словам своим:«Знаешь ты все на свете, путь укажи короткий,Чтоб убежать отсюда в град Иерусалим!Много пролил я крови, много добыл я злата,Стала душа томиться, и опостылел свет.Может быть, за горами легиня ждет расплата,Может быть, в светлом граде буду держать ответ!»Только ответил скорбно праведник — реб Исроэль:«Мы ведь туда дорогу сами себе творим.Но так и быть, Олекса, путь я тебе открою,Ночью пойдем с тобою в град Иерусалим!»В сердце Карпат спустились — из самоцветов стены,Пляшущим, зыбким светом были озарены.Духи ли из могилы, бесы ли из ГеенныВились под сводом — свитком призрачной пелены.Темным подземным ходом, страхам уже не внемля,Внемля одной лишь вере, ведомой им двоим,О, как попасть спешили оба в Святую Землю,Довбуш и реб Исроэль — в град Иерусалим!Только Господень Ангел им преградил дорогу.Ярко сиял в деснице огненный смертный меч:«Вам воротиться должно!» — крикнул Посланник строго.Грозно нахмурил брови, молвил такую речь:«Поздно ты вышел, Довбуш, поздно ты спохватился.Будет тебе награда здесь по делам твоим.Ты же, раввин Исроэль, слишком поторопился.Нет вам пути-дороги в град Иерусалим!»…Оба они вернулись — Довбуш и реб Исроэль.Вышли
из гор Карпатских и побрели домой.Медленно, краем сонным, утреннею порою,Только сердца объяты плотной глухою тьмой.Очи смотрели долу, были печальны лица,А по траве струился призрачный терпкий дым…Небо над ними — словно царская багряница.Плыл в этом алом небе град Иерусалим…
КАК РАЗБОЙНИК ДОВБУШ НЕ ПОСЛУШАЛ РАВВИНА БЕШТА
Небо словно синий бархат в серых облачных заплатах,Тропы тайные скрывает горный перевал…Жил да был Олекса Довбуш, он разбойничал в Карпатах —Отнимал он у богатых, бедным раздавал.Жил в Карпатах реб Исроэль, рабби Бешт — мудрец известный.И пришел к нему разбойник, раненый, без сил.Рабби Бешт отвел погоню и молитвою чудеснойРаны вылечил, водою горной напоил.И сказал ему Олекса: «Заживает быстро рана,Я уеду нынче утром», — а раввин в ответ:«Видел как-то в Коломые друга твоего ИванаЗнай же, что измена ходит за тобою вслед».Помрачнел Олекса Довбуш, по лицу скользнули блики,Почему-то охватила легиня журба.И промолвил реб Исроэль — рабби Бешт, мудрец великий:«Ходит друг твой мимо церкви и не крестит лба».Засмеялся тут разбойник: «Я тебя не понимаю,Ты ж не веруешь в Исуса, в нашего Христа!Ну, не крестится — так что же? Я его с юнацтва знаю,Верен мне Иван, и совесть у него чиста!»Но ответил реб Исроэль: «Не развеешь ты тревогу,Не напрасно я печалюсь о твоей судьбе.Он не крестится на церковь, своему неверен Богу,Так с чего ж ему, Олекса, верным быть тебе?»…Вместе с другом ехал Довбуш, засмотрелся он на птицу,А Иван отстал немного, да на бережкуВ первый раз перекрестился, зарядил свою рушницюИ послал лихую пулю в спину ватажку.Прошептал он: «Надоело с жебраками целоваться,Ночевать то в чистом поле, то в глухих лесах.Надоело брать богатство, да тотчас его лишаться,Щеголять в дрянном каптае, старых чоботах!И ушла душа Олексы да к последнему порогу,Слышал он слова раввина, будто наяву:«Он не крестится на церковь, своему неверен Богу…»Кровь горячая стекала в желтую траву.
ПОДЛИННАЯ ИСТОРИЯ РОМЕО И ДЖУЛЬЕТТЫ
Историю эту нам ветер напомнит,Она прорастет сквозь седое быльё:Ромео работал на каменоломне,Джульетта солдатам стирала бельё.Жизнь выкинуть может лихие коленца,Он был из Варшавы, из Лодзи — она.А вот познакомил их лагерь Освенцим,Когда по Европе катилась война.Случайно друг друга они увидали:Прожектор светил им, не в небе луна.Его звали Эдек, а девушку — Мали.Поляком он был, и еврейкой — она.Но все ж не Верона вокруг, а Освенцим,И в лагере нет театральных чудес.Не соединил их священник Лоренцо —Помог им бежать офицер из СС.Сначала погоня прошла стороною,Но нынче — не сказочные времена.Любовь не желает считаться с войною,С любовью не станет считаться война.Какая свобода — не быть осторожным!Не сдерживать больше ни чувств, ни речей!И нашим влюбленным в лесу придорожномСудьба подарила двенадцать ночей.Всего лишь двенадцать — и песня допета,Попались следы на глаза патрулю,И черные тени, дождавшись рассвета,Тринадцатым утром стянули петлю.Спроси — но уже не дождешься ответа,Во что превратится сверкающий рай…Уходит Ромео, и следом — ДжульеттаПокинет навеки безрадостный край.А время играет спектакли без грима,По новому руслу струится вода,И десятилетия тянутся мимо,И память уносится с ветром туда,Где синее небо, и вечное лето,Где счастье, которого не потерять,Где Эдек — Ромео, и Мали — Джульетта,И тот офицер, что помог им бежать…
Поляк Эдек Галински попал в Освенцим в числе первых узников в 1940 году. Мали Цимметбаум, польскую еврейку, отправили в тот же лагерь в 1942 году. Благодаря хорошему знанию иностранных языков Мали избежала гибели в газовых камерах и даже получила в лагере «престижную» работу. Они полюбили друг друга и решили бежать. Помог им бежать офицер СС Эдвард Любуш — немец, выросший в Польше. Но уже через двенадцать дней влюбленных поймали и приговорили к смертной казни.
МЕЛAМЕД
В талмудическом трактате
«Пиркей авот» («Поучения отцов») сказано:
«На трех основах зиждется мир: на изучении (Торы),
на служении (Богу) и на творении Добра».
Он мальчишек учил Торе,Он указывал путь во мраке.Но не в хедере — вот ведь горе…Он учил по ночам, в бараке.Он подобен был мудрой птице.Сохранив страницу Талмуда,По единственной той страницеОн мальчишек учил думать.Говорил он им: «Миру нашемуТри основы есть:Есть учение, есть служение…А добро? Бог весть…»И, касаясь его плечами,Улыбаясь ему незримо,Приходили в барак ночамиМудрецы Иерусалима.Приходил к ним рабби Акива,Вел под руку рабби Шимoна,Вот Гилель, вот Шамая грива,Рядом с ними — Ниттай и Хoне.Говорил он им: «Миру нашемуТри основы есть:Есть учение, есть служение…А добро? Бог весть…»Только тает ночное пламя,И злодея тень — у порога,От барака к расстрельной ямеТех мальчишек ведет дорога.Но укрыл их туман небесный,Вместо них, по туману, мимо,Вереницей прошли чудеснойМудрецы Иерусалима.Говорил он им: «Миру нашемуТри основы есть:Есть учение, есть служение…А добро? Бог весть…»Встал у ямы рабби Акива,Взял за руку рабби Шимoна,И качнулась Шамая грива,Встали рядом Ниттай и Хoне —Чтоб живыми остались дети,И мелaмед читал им Тору,И рассказывал им о Свете,И Добро им пришлось бы впору.Говорил он им: «Миру нашемуТри основы есть:Есть учение, есть служение…И добра не счесть…»
БАЛЛАДА О МУДРОМ РАВВИНЕ ГУР-АРЬЕ
Гур-Арье, раввин из Праги, ведал суть небесных знаков,И в минуту роковую не терялся никогда.Потому-то и приехал тот мудрец однажды в КраковПеред праздником еврейским — знал: случится там беда.Той порой, когда от спячки пробуждается природа,И ручьи бегут, и в небе плавно реют журавли, —Словом, перед самой Пасхой, перед праздником Исхода,У еврейского квартала тело мертвое нашли.В тех краях такой напасти не припоминали сроду:Перерезал кто-то глотку попрошайке-нищеброду.И тотчас священник местный отпевание назначил,И в собор со всей округи прихожане собрались.И с амвона пастырь громко обличать евреев начал,И его слова по нраву черни тамошней пришлись:«Иудеи перед Пасхой рыщут в поисках добычи,Так Иуды злое племя нрав выказывает свой!Пусть они сполна заплатят за кровавый тот обычай,За жестокое убийство пусть ответят головой!Жаждут крови христианской иудеи год от года,Потому они убили попрошайку-нищеброда!»После проповеди этой никого не стало в храме,Грозной яростью и гневом был объят окрестный люд.Шли к еврейскому кварталу с топорами и ножами,Впереди шагал священник, призывая Божий суд,Проклиная иудеев, обещая наказанье.Над толпою плыл убитый в черном струганом гробу.Посреди людского моря он один
хранил молчанье,Он ни гневом, ни враждою не испытывал судьбу.Даже небеса дивились пышному тому исходу:Честь такая и не снилась попрошайке-нищеброду.Преградил толпе дорогу Гур-Арье, раввин из Праги.Он решительно и гордо поднял руку к небесамИ воскликнул: «Нож еврейский не касался бедолаги,Не берите грех на душу, внемля злобным голосам!»Но сказал священник мрачно: «Кто тебе, еврей, поверит?Погляжу я, вот и ныне ложь в устах твоих смердит!Все мы знаем, сколь умело иудеи лицемерят.Пусть слова твои католик правоверный подтвердит!Всякий скажет: иудеев кровожадней нет народа,Кто еще зарезать мог бы попрошайку-нищеброда?»И сказал раввин негромко: «Только двое правду знают,И она сейчас над нами невидимкою кружит.Прежде правду об убийстве знает тот, кто убивает, —И убитый, что недвижно в струганом гробу лежит».А церковник рассмеялся: «Ждешь раскаянья злодея?Что ж, попробуй, может, сам он вдруг объявится сейчас!»Смех умолк, когда раздался тихий говор иудея:«Может статься, что покойник все же вступится за нас…Чтобы не текла ручьями кровь невинного народа,Я хочу услышать слово попрошайки-нищеброда!»Обративши лик свой к небу, Гур-Арье промолвил: «Боже,Если Ты, лишь на минуту, жизнь подаришь мертвецуРади тех, кто невиновен, кто погибнуть может — что же,Дай минуту — и отдам я десять лет моих Творцу!»Он сказал — и в небе тучи вдруг воронкой закружились,И над площадью раздался грома грохот, ветра вой,Пыльные столбы взметнулись и в воронку устремились,И глухой раздался голос из-под крышки гробовой:«Помолчи, священник, знаю подлую твою породу,Лучше дай-ка слово молвить попрошайке-нищеброду.Смертной муке, муке тленья я противиться не смею,Скоро я уйду навеки в темный ад иль светлый рай,Но хочу я на прощанье посмотреть в лицо злодею.Ты убил меня, священник, лицемер и краснобай!»Отскочила крышка гроба, в небе вспыхнула зарница.Всех, кто это видел, ужас леденящий охватил:Вот глаза раскрыл покойник, поднялась его десница…Тут убийца содрогнулся и распятье уронил.И сказал ему покойник: «Ты теперь перед приходомУличен, злодей, убитым попрошайкой-нищебродом!»И продолжил он негромко, тусклыми повел очами:«А потом подбил ты паству, чтоб квартал еврейский сжечь,Чтоб расписки долговые поглотило злое пламя,Чтоб твои долги евреям адская сожрала печь».Мертвые сомкнулись очи, жизнь оставила бродягу.В тот же день злодей-священник пред судом держал ответ.Гур-Арье, мудрец великий, воротился в город Прагу.Говорят, на свете прожил тот раввин сто десять лет.Десять лет из долгой жизни, что дала ему природа,Обменял он на минуту попрошайки-нищеброда.
Гур-Арье — так в еврейских народных преданиях называют рабби Иехуду-Ливо бен-Бецалеля, создателя Голема. Фундаментальное его произведение называется «Гур-Арье» («Молодой лев»), отсюда и прозвище. В легендах рассказывается, как рабби защищал евреев от кровавого навета и однажды оживил убитого, чтобы тот засвидетельствовал невиновность евреев. Согласно еврейским представлениям, предел человеческой жизни — 120 лет. Таким образом, Гур-Арье, пожертвовав десять лет жизни для восстановления справедливости, сократил тем самым свою жизнь на тот же срок.
ДВЕ БАЛЛАДЫ О ПРАВЕДНОМ ГЕРЕ ВАЛЕНТИНЕ ПОТОЦКОМ
БАЛЛАДА О ВАЛЕНТИНЕ И БЕАТЕ
Не улыбкою Фортуны, легкомысленной девицы,Граф Потоцкий увлечен был во французскую столицу.Но премудрости науки в славном университетеЗанимали Валентина больше всех чудес на свете.Графа ждет его невеста под Варшавою в поместье.Нет из Франции Беате ни посланий, ни известий.Ах, Париж! Столица мира, средоточие соблазна…Добродетель там греховна, совершенство —безобразно.Год проходит — и невеста в сердце пестует тревогу.Год проходит — и невеста собирается в дорогу.Ищет бедная Беата жениха в пределе дальнем,По веселому Парижу бродит призраком печальным.Не бывает граф Потоцкий на балах и на приемах.Ни в театре, ни в соборе, ни в посольстве, ни в хоромах.Ах, Париж! Столица мира, средоточие соблазна…Добродетель там греховна, совершенство —безобразно.Слух прошел — о том ей молвил нищий на ее пороге:Кто-то видел Валентина средь евреев в синагоге!Вот у входа в храм еврейский чуть жива стоит Беата.Видит свитки, покрывала; занавеска чуть примята,Кто-то молча бьет поклоны… Непривычная картина.Сердце дрогнуло — узнала тихий голос Валентина.Ах, Париж! Столица мира, средоточие соблазна…Добродетель здесь греховна, совершенство —безобразно…Ах, несчастная Беата! Горечь сердца не измеришь…«Валентин, ужель отныне ты в любовь мою не веришь?»На прямой вопрос невесты и жених ответил прямо:«Ты любила Валентина — не еврея Авраама!Я уеду из Парижа, прошлое навек развеяв,Я уеду в старый Вильно, буду жить среди евреев.Я хочу уйти от мира, средоточия соблазна,Где греховна добродетель, совершенство —безобразно!»Донесли на Валентина: он не просто оступился —Он костра достоин, ибо в иудея обратился!Обещал ему епископ, что получит он прощенье,Коль раскается публично в столь опасном заблужденьеИ расстанется навеки с иудейским ветхим хламом.Но ответил граф Потоцкий, ныне ставший Авраамом:«Я хотел уйти от мира — средоточия соблазна,Где греховна добродетель, совершенство —безобразно».Он от веры не отрекся ради жизни грешной, зыбкойИ молитву в час последний на костре вознес с улыбкой.…И гуляла в старом Вильно то ли правда, то ли сплетня —Будто пепел Авраама схоронила ночью летнейНекая еврейка Сарра… Но звалась она когда-тоПозабытым, не еврейским — польским именем «Беата».Так они ушли от мира, средоточия соблазна,Где греховна добродетель, совершенство —безобразно…
БАЛЛАДА О ВИЛЕНСКОМ ГАОНЕ И ПРАВЕДНОМ ГЕРЕ
Якову Шехтеру
Узнал однажды Виленский Гаон,Что граф Потоцкий заключен в темницу,Что к страшной казни он приговорёнИ Ангел Смерти уж занес десницу.Гаон прошел сквозь стены и замки,Ободрить жертву злобного закона.Шаги его казались так легки,Что стража не заметила Гаона.«Я выведу тебя! — сказал мудрец. —Падут замки, решетки и оковы,Страданиям твоим придет конец,Едва скажу особенное Слово.Не спрашивай ни «как», ни «почему».Скажи лишь: «Да», скажи, что ты согласен,Чтоб мог я просьбу обратить к Тому,Кто видит нас, чей взор суров и ясен!»И Авраам ему ответил: «Нет.Я остаюсь. Не будем тратить чудо.Что смерть моя? Короткий, слабый след,Всего лишь след… Я не уйду отсюда.За чудо, знаю, надобно платить.Спасенье тела — а души потеря…Не буду малодушно слезы лить,Взывая к небесам и лицемеря».Гаон вздохнул: «Ну что ж. Вослед судьбеТогда ступай, не ощущая боли:Не будет мук. То дар небес тебе,Прощальный дар в твоей земной юдоли».На эшафот был утром возведенНесчастный граф, чтоб огненная мукаТерзала тело. Вот костер зажжен…Поленьев треск… Из пламени — ни звука!Порывом ветра вдруг развеян дым,Огонь горит все ярче и сильнее.Глядят зеваки — что случилось с ним?Глядят — и отчего-то цепенеют:Средь пламени, бушующего там,Средь жара, что, казалось, в небо рвался,Спокойный Авраам бен-АвраамЧитал псалом и тихо улыбался…
Литовские евреи долго хранили память о графе Валентине Потоцком, обратившемся в иудаизм во время учебы в Париже, а впоследствии приговоренном к сожжению за отказ вернуться в католичество. В еврейских преданиях он носит имя Гер Цедек — «праведный прозелит».
Донос на Потоцкого написал его сосед, еврей-портной, сыну которого Авраам-Валентин сделал в синагоге замечание, когда тот, расшалившись, мешал молитве. Друг Потоцкого Заремба, принявший иудаизм вместе с ним, из Парижа уехал не в Литву, а в Палестину и, поселившись в Хевроне, дожил до глубокой старости.
БАЛЛАДА О БЕЗУМНОМ ТАНЦЕ ФРАНСИСКИ OРДАС
Когда окончилось первое сражение с индейцами и зашло
солнце, конкистадоры Кортеса разожгли костер и,
обессиленные, упали в траву рядом с ним, даже не сняв
доспехов. И тогда Франсиска Ордас, сестра капитана
Диего Ордаса и невеста капитана Хуана Гонсалеса, вдруг