Хватка
Шрифт:
— Так бывает, внучок, — успокаивал его дед, попутно успевая отвечать что-то и подскочившим к ним немцам. — Полежи тутачки…
(Укр.) Что ты шатаешься до полуночи, как приведение? Чего так долго? Чего мокрый, как мышь?
(Укр.) До того не убился и дальше жить будешь. Покушай. Вон, на столе всё стоит...
(Укр.) Ты что, батрак на улице есть? Но …правда твоя. В этот раз иди, присядь на порог, дай людям поспать, устали все. Да набирай, внучек, побольше,
(Укр.) Ой, дедушка, некогда гостевать. Немцы по нашему краю уже пошли по дворам с ружьями. Входят, сразу, безо всякого "здравствуйте" стреляют твоих собак, а после говорят, чтоб все явились к Правлению, собирать убитых красноармейцев. Пока не завоняли, надо хоронить. Дед Михайло Макаров, вот же характер у старого, возьми, да и скажи: "Не пойду, вы сами поубивали их, там сами и хороните", так ему с пистоля в седую голову — бах! И мозги по всему двору разлетелись...
(Укр.) А с нами, с детьми, что будет, не подумал? Выскочить под пулю и Чуня может, на то много ума не надо. Как в старину говорили: "Дерево, что умеет гнуться — дольше стоит".
Гляди в поле, сколько хлопцев за свою землю бились! Все, как один лежат мертвые. Что ж твой Перун их не защитил?
Хорошо. Здесь уже всё в порядке. Идём дальше. Людей больше не стреляйте, не надо их злить, только если бросятся на нас. Кто-то же должен собрать и закопать убитый русских? Если не хотите таскать их сами, хватит расстреливать недовольное население.
Текст реальной листовки времен 2-й мировой войны.
Что он хочет?
Не уделяйте им свое внимание
часть 1 глава 6
ГЛАВА 6
…да куда он денется? Бисовы дети! — Возмущался старик. — Вот же лежит. Воздуха нахватался, …да и солнышко греет, шоб воно вже и вам кресты могильные нагрело, паскуды! Хоть бы воды глоток дали, нелюди, не нам так хоть дитенку! Шо? Е? Де, вона Михайло? Отось…, неси швидше, хоть обмочить голову мальцу…
В лицо Петрухе плеснули водой, и будто кто камень с груди снял. Он отбросил накрывающую глаза рубаху, но дед сказал еще полежать, чтобы земля вытянула обморок.
Часть людей уже не работала и стаяла рядом с ним. С другой стороны могилы высились кучи мертвых собак, коих бабы, взявшись за края снятых передников, еще продолжали приносить из почерневшего от огня поля.
Советских солдат складывали в яму, накрыли лица: кому сорочкой, кому портянкой, а другого-то ничего под руками не было. Позже, по команде немцев, опустили к погибшим красноармейцам и их четвероногих товарищей. Выходило так, что воевали вместе, погибли вместе и спать вечным сном теперь тоже будут бок о бок.
Документов у убитых солдат немцы брать не разрешали, но селяне, кто половчее, перед тем, как спустить в могилу, успевали вырвать из красноармейских книжек хотя бы фотографии. «Как же так? — Тихо сокрушались люди меж собой. — У каждого же есть мать, отец, братья, сестры. Они ж даже знать не будут где их родич схоронен? А так, ежели коснётся, своего-то узнают по
карточке?»Тут же, рядом с общей могилой, сбросили в кучи, снятые с мертвых сапоги и зеленые фуражки. Как только мужики засыпали погибших и набили над ними могильный холм, немцы, ничего не говоря, повернулись и дружно двинулись в сторону села.
Легедзинцы постояли еще немного, дождавшись, когда те скроются за деревьями, а после того, повздыхав немного, да пошептавшись о своей тяжкой доле при наступающих немецких порядках, стали разбирать меж собой армейскую обувку.
Домой шли, разбившись соседями по три, пять-семь человек. Ни у кого не было никакой охоты говорить. Дом Бараненок был одним из дальних, если идти от поля, потому Петруха с дедом вскоре остались вдвоем.
— Диду, — как только они отдалились от соседской хаты, тут же поинтересовался внук, — а ты чего сапоги не брал? Чуть не каждый третий хватал, и по три пары и по четыре.
— А ты что ж, с того горюешь? — Из-под бровей, испытующе, глянул на него старик. — Носил бы сапоги, снятые с мертвого? …И там же лежат не тати-розбійники, а свои, солдаты. О, дето ж воюе твой батько, брат. Невже носил бы?
— Не, дідусь, — насупился Петрок.
— Во, и я так подумал, внуче, — вздохнул дед, — не хорошо это. Хватали ж не ті, хто і корови не мають. Набирались у кого двор, як у пана, хата, две телки и сват Председателем был. Такие, нищие душой, и за щепку чужую удавятся.
— Дед, а кулаки, они такие же жадные были?
Старый огладил бороду и сбавил шаг, перекладывая лопату на другое плечо, чтобы можно было стать ближе к внуку:
— Ты у меня вже мужик, Петр Ляксеич, знаешь где можно рот открывать, а где не, так?
— Ты ж сам учил…
— Учил, так вот и на этот твой непростой вопрос я дам тебе ответ, внучок. Только ты его сразу забудь, добре?
Петрок кивнул и остановился. Перед ними была родная калитка.
— Кулаки, Петруха, по большей своей части были просто крепкими хозяевами. То, что про них вокруг парторги да комсомольцы балакают почти все неправда. Да и балакают, …и горлопанят только те, кто у мертвых солдат сапоги с ног к себе в норку, как крыса тащить. Понятно, ворогов у советской власти вокруг полно, а разбираться кто сильно вредит, а то просто за свое, горбом нажитое упирается, особо некогда. Проще забрать у сытых, а заткнуть рот голодным, чтоб не орали. А те люди держали хозяйства и немалые. Все только трудом и держались, в одном роду. Когда твой прадед, дед, батька, братья гнули спину, поливали ее потом, растили хлеб, коров, а тут к красным командирам на доклад приходят такие, …как тетка Текля, что возле Левады живет, и: «я голодная и несчастная баба, а у Сафрона четыре коровы, дайте мне одну, я тоже пролетарий».
У Текли голова пустая, хоть и годов уж за седьмой десяток, и мается она сейчас одна только потому, что не прижила ни умений толковых за свой срок, ни уму. Мужика утоптала упреками, помер, сын сбежал, грабил где-то под Киевом обозы, да пристрелили его жандармы. Но, слово не воробей, каркнула грязная да обездоленная баба: «я тоже пролетарий», коммунисты и пошли к Сафрону: «Отдай корову». А тот: «Как так отдай? Моя же!»
И тут все эти Текли в крик: «кулак, хапуга! Мы, пролетарии, из-за вас страдали веками!» …Ох, страшно и счесть, Петруха, сколько их, всяких Сафронов-то с сыновьями перебили, или сослали в Сибирь, а то и дальше? А Текля вон, до сих пор живая. За коровой, подаренной колхозом, недоглядела, та сдохла, хозяйка — мать ее ети, и опять ходит чумазая, как и всегда ходила. Михайло вон говорил, что та баба Текля разговоры за солдатские сапоги стала вести еще только-только первую собаку к куче потащила. Волочит, а сама не соромиться, причитает при людях: «Э-ха, фартух забруднила, а ничо, я за нього солдатськими чобітками візьму, їм вони без потреби».