Хроника Колхиса
Шрифт:
Лушни остатки вина допил, прислушался:
– Сейчас прорицателя в дупло сажать будут, пойдём, поглядим.
Вышли мы из тайника, протолкались в передние ряды, глазеем: чревовещателя меэне к алтарю подвели, кадаг в "главную" чашу выжал гранат, щепоть листьев плюща размятых бросил, размешал питьё, отступил. Принял муж кандею, приник губами, глотал шумно. Допил - пошатнуло его, однако выстоял, обернулся, шагнул к выжженному в древе дуплищу, забрался вовнутрь, уселся там - только что голова видна - глаза закатил. Чуть погодя зубами заскрежетал, зарычал, зачастил скороговоркой тарабарщину, после речь выправил, заговорил внятно:
– Не дал мне Гмерти ячменя-злата, небесные грады-градины, кошницы с битышами высыпал на меня - поостерегитесь, в страхе я! Когда бежал я от чертога его, послал вослед мне
Замолк меэне, поник головой, один из приалтарных факелов испустил клуб густого дыма и погас. Лушни на потухший пламенник указал:
– Скорбит Самдзимари, не к добру это.
Народ от капища отступил, сбились колхи в кучу, переговариваются в полголоса, грозным пророчеством подавленные. Всхлипы и причитания женщин стали слышны. Аэт прошёл к ближнему столу, виночерпию чашу подставил, отпил, обернулся к подданным:
– Прекратите стенания! Если Берика бог - нечего его оплакивать, если человек - не приносите ему жертвы. А с неизбежностью и боги не спорят. Столы накрыты - ешьте, пейте, веселитесь. Заботы я на себя возьму, для того и поставлен над вами.
Тут царь меня углядел, поманил (Лушни сразу исчез, как будто и не было его), как я приблизился, принюхался:
– Ты где это нализаться успел? Небось с дружком носатым. То-то я вас высматривал весь вечер, найти не мог. Хорош стратег, пьяница!.. как думаешь, почему Вседержец на нас гневается? О чём этот полоумный болтал, какой ещё напасти нам ожидать?
Молчу. Глаза потупил: знаю первопричину, сказать не могу. Знаю, в чём корень зла, но не ведаю, с какой стороны подкрадётся беда. Аэт по привычке своей руки за спину заложил, стал кругом меня вышагивать, вот остановился:
– Думаю, пора тебе в путь-дорогу собираться, в край Дарданский. Видать, от тамошнего вина мозги у тебя проясняются...
***
Вновь плыть в Троаду мне не пришлось, вести дурные сами подоспели, а дело так сложилось: наутро, после пиршества невесёлого, Лушни предложил поправить здоровье похлёбкой из бычьих потрохов - жене своей велел с вечера подвесить котелок над очажным жаром - вот и побрели мы, друг дружку подпирая, к дворцовым постройкам.
У пристани камару приметили - только подошла, гребцы вёсла складывали. Лушни аж сплюнул с досады:
– Выбрали время, ослиные дети, умаянному человеку опохмелиться не дадут. Обожди, Колхей, не иначе - с зерном посудина, выгоню лоботрясов моих таскать в закром.
Убежал Лушни командовать, а меня знакомец кибернетус высмотрел с палубы, кричит: "К тебе посланник, старуха в рдяном одеянии привела на корабль в Сигейском порту..."
Гляжу - по сходням крепенький муж поспешает: короткобородый, нос крюком, длиннополая полосатая рубаха, по подолу плетёные кисти. Голова островерхим колпаком покрыта (у меня невольно лапа дёрнулась - колпак с него стянуть, уши осмотреть), никак фригиец? Точно: такие куколи из тонкорунной шерсти в Ангире валяют, знамениты тамошние козы шелковистым очёсом.
– Кто будешь, - спрашиваю, - и откуда?
– Артах я, мигдон из Келены.
Говор у фригийцев чудной, слова с ахейскими схожи, только в речении то будто бы плюются, то задыхаются, то будто бы глотают - булькают горлом. Мне-то понять не трудно, считай, полгода в Пессиунте обретался, на склонах густолесого Диндимана, при святилище Кибелы (варвары Аммас зовут неистовую богиню) - у скопцов жрецов обучался игре на сиринге, на страстный, под стать моему нраву, фригийский лад.
– С чем пожаловал?
– Спрашиваю.
– Провозвестница Сибилла оповещение тебе шлёт - рано, мол, сотворять тропионы, готовьтесь к новым битвам.
– И всё? С кем нам биться не поведала?
– Поведала, да и я многое рассказать смогу...
Голова у меня с перепою гудела, в глотке у меня царил сухой пламень - не способен я был в таком смятённом состоянии собраться с мыслями, посему пригласил новоприбывшего под гостеприимный кров друга моего (как раз Лушни орать на своих бедолаг закончил, к нам направлялся), подкрепиться после нелёгкого плавания - у Артаха щёки зеленью отливали, по-видимому, как и я не в ладах был с водной стихией - а уж после, передохнув, обратиться к сути грядущих событий, чему гонец
не воспротивился.Лучше любой панакеи исцеляет похлёбка из рубца утомлённых застольем мужей, и не только на Дионисовом борьбище пострадавших: Артах две полные миски умял, после признался, что за всё время в пути и глотка воды удержать в нутре не сумел, так, за борт свесившись, и пропутешествовал, попросил добавки, да и вином гость не брезговал - кубок осушал, касаясь губами осадка.
Говорят, что первым из греков разбавил вино слабый на желудок Девкалионов отпрыск Амфиктион, после сын винолюба Гефеста - Эрихтоний изгнал извращенца из Аттики, не иначе как за сей мерзкий поступок, но поздно было - взяли ахейцы в привычку смешивать с водой дар Диониса. Колхам, слава богам, подобное кощунство не свойственно, что и понятно: какой резон заполнять часть утробы бесполезной влагой, препятствуя тем самым помещению в ней же должного количества живительного питья? Однако, памятуя о неотложном деле, прервались мы, ощутив, что находимся как раз на полпути от унылой трезвости к столь милой сердцу эйфории и отправились разыскивать царя.
Царь на псарне баловал любимцев, потчевал вислоухих кусищами мяса из корзины, которую с натугой таскали за ним двое прислужников. Артах колпак с головы стянул почтительно (уши оказались обычными, человеческими, только топырились сильно), поклонился царю в пояс. Аэт приостановился, оглядел чужеземца:
– Что за ряжёный? Тельник бабий, побрякушки (у мигдона в густом волосе серьги поблескивали, чересчур уж поблескивали - недаром земля слухом полнится, будто ловчилы с берегов извилистого Меандра умеют всучить простаку под личиной золота обманный пироп), халдей? Египтянин? Может, прорицальщик бродячий, из тех, что гадают судьбу по тому, где стервятник падаль узрит?..
Я почуял - не в духе владыка (похоже, не давала Аэту покоя вчерашняя история с чревовещательным действом), поспешил доложить, что гонец перед ним, с известием от друзей из Троады. Протянул Аэт ладони слуге - тот обмыл из кувшина, оттёр льняным лентионом - повёл головой в сторону выхода:
– Пройдём в мои покои, не будем новости оглашать на семи ветрах. Гостя накормили? Хотя, чего я спрашиваю, разит от вас, как из винохранилища, да ещё чесночный дух - с ног собьёт. Небось, трудолюбец мой (это он к Лушни), хозяйка горячей похлёбкой порадовала спозаранку? И зачем я вас терплю? Одни пропойцы кругом, вконец оскотинились. Хоть бы пить умели: собачий смотритель полумёртвый в каморе валяется, рогоносец, царь нынче псов напитывает, чтоб с голоду не околели...
Усердствуя в составлении автографа, стараясь сложить все события воедино, как бы представить зрелище словесным рисунком, действие изобразить, очертить характеры и мысли, присущие носимцам тех характеров вычленить, испытую я разные способы повествования - пробую слог, где возвышенный, где шутливый: не даром же и в устном рассказе тот рапсод почитаем, который умеет подобрать лектос, уместный смыслу описываемого. Нелёгкая задача: надо следить за собой, чтобы не сбиваться часто на поэтический лад, ведь истинный поэт - всегда мечтатель, может невольно приукрасить действо, описать не то, что было, а то, что могло бы быть возможно в силу вероятности, или случайной прихоти какого капризника из семейства олимпийского. Лишь только в тех частях моей монодии, где красивое словцо не нарушит связного повествования, могу я позволить себе вчинить в повесть оборот, который в обыденном разговоре не употребляется и свойственен исключительно высокому образу мысли - это чтобы покрасоваться перед вероятниками, которые примутся за изучение рукописного труда первого логографа (надеюсь, в силу присущей смертным любознательности, письмо, мною сложенное, станет в скором времени привычным и для знати, и для простого люда) и для примера подражателям будущим. А, как хронологу, обязавшемуся донести до потомков истинную подоплёку событий, не стоит мне увлекаться величавым метром, изображая те эписодии, которые представляют собой рассказ одного из участников, либо беседу - обмен логосом, но беседу не вольную, как при весёлом симпосии (думаю, в этом то случае и приврать, расцветить реплики нелишне будет), а беседу совещательную. Сама природа общения подсказывает мне способ передачи подобной беседы (увы, мало кто при обмене мыслями использует изящную ритмику, собирает цепочки из словес в равночисленные меры: телесные обычно строят речь, беспорядочно чередуя долгий и краткий слог, не следят за соразмерностью стихосов, пренебрегают повышающим накал мысли запинанием), чередуя речи в том порядке и в точном изложении, как их ведут участники: диологос, если их двое; триалогос - если трое; тэссэралогос, ежели четверо... ну, - пэнте, экси и прочие логосы, это уже не беседа, а голопрения, и описывать их подобным способом не имеет смысла, ибо получим в результате мёрклый алогизм, на склоку в блудном доме похожий.