Чтение онлайн

Мать изучает корону: утечку электричества на высоте. Это сложная работа, и она любит ее. Мать говорит, что наука для нее главное, что личная жизнь ее не интересует. У нее есть дочь, и она вполне счастлива. Эти слова она говорит тем, кто удивляется, как это можно жить в одиночестве.

А никакого такого одиночества нет. Они даже очень неплохо живут с матерью. Правда, теперь Нина учится в городе. Раньше, до третьего класса, ее учила мать. А сейчас осенью и зимой Нина живет в интернате и приезжает на перевал только в каникулы.

Хозяйкой перевала

Нина стала давно. Она любила сидеть на белом камне, что нависает над дорогой. По дороге большими рыжими потоками уходят на далекие пастбища табуны коней, текут бесконечные струйки овечьих отар, спешат тощие, почти без вымени, коровы. Она любила, когда киргизы в круглых бараньих шапках, остробородые невозмутимые, завидя ее, привставали на стременах и кричали ей слова приветствий. А потом уже все путники, проходя под камнем, поднимали головы, отыскивая Хозяйку. Если она была на месте, геологи и пропыленные, чумазые шоферы верили, что дорога для них будет удачной. Она бросала им сверху цветы и, провожая, долго стояла с поднятой рукой, будто открывала путь.

А когда бураны заносили перевал, Нина показывала экспедициям неприметные, трудные, но самые короткие тропы. Она вела их под скалами, по сыпучим, звонким каменным потокам, приказывала прыгать через провал и снова стояла, подняв руку, провожая людей в далекий нелегкий путь.

Мать ушла на охоту. В два часа дня Нина включила трансформатор и записала показания приборов. Корона была значительная. Видимо, из-за влажности. Над перевалом ходили снеговые тучи.

Дела были закончены, и Нина стала думать, чем бы ей заняться. Она вспомнила, что давно не играла в ножички. Не в простые, а в те, которые придумал ей отец.

Взяв нож за кончик лезвия, она бросала его в доску. Расстояние с каждой победой увеличивалось. Нож у Нины был замечательный. Настоящий кинжал, подарок одного глациолога, человека, изучающего ледники. Упражнения были сложные, и самым трудным было, конечно, последнее. Повернувшись спиной к доске, Нина пять раз угодила в цель.

— Ого! — сказали за спиной. — Настоящая дикарка.

Нина вынула нож и стала спокойно рассматривать незнакомца.

— Как же ты меня подпустила так близко? — спросил человек. — А вдруг я разбойник?

— В горах разбойников нет. В горах только люди, — сказала Нина.

И вдруг рассердилась:

— Лошадь, которую ты спрятал за большим камнем, уже висит задними ногами над пропастью.

Человек испуганно обернулся, что-то пробормотал и, спотыкаясь, помчался к лошади.

Через полчаса отряд был у домика. Нина уже знала, что это глациологи, что они несколько дней будут на перевале, а потом пойдут дальше, и что неудачный разведчик — Николай Тополев, мерзлотовед. Когда отряд подходил к дому, Тополев не подпустил Нину к окну, сказал, что ее ждет сюрприз, а потом сразу ушел.

Нина подбежала к зеркальцу и взъерошила пальцами брови. Она любила казаться суровой. Дверь отворилась, и в комнату вошел кто-то большой и тяжелый. Нина повернулась и от страха зажмурила

глаза. Перед ней стоял отец. Целое мгновение они молчали.

— Большая, — сказал Волков.

Нине было страшно посмотреть отцу в глаза. Ведь ему, наверно, так стыдно сейчас. Она смотрела на сапоги, пыльные, с потертыми выгоревшими голенищами.

— Лошадей не распускайте, — сказала она. — Снег будет.

Нину толкнул ветер. Большие руки подняли ее на воздух и прижали к груди. Она одернула задравшееся платье.

— Господи, — сказал отец. — Ты уже совсем взрослая. Дочка. Нина. Хозяйка моя.

Нине было так хорошо и так хотелось заплакать и поцеловать отца, что она забилась в его руках, как самая дрянная, капризная девчонка, а потом очень тихо сказала:

— Отпустите.

Ей было обидно за свою проклятую гордость. Ей было так жалко, что нельзя любить этого человека, и, сдерживая слезы, она вежливо попросила:

— Отпустите.

И потом ушла, медленно, твердо. Мимо лошадей, вьюков, товарищей отца. Она, кажется, здоровалась с ними и даже указала, где взять воды. Она ушла на свой камень и вернулась ночью.

У родника ее остановили голоса. Сначала говорила мать, потом Волков.

— А помнишь, как я подвернула ногу? Почти на самом перевале.

— Помню, Вера. Я нес тебя и совсем не чувствовал тяжести.

— Я была легкая. Я бы, наверное, могла дойти сама, но мне нравилось, что ты большой и сильный.

Мы отдыхали здесь у ручья и тоже были звезды и очень темно, но я все равно видел, что глаза у тебя синие.

Мать засмеялась:

— Ты все забыл. В ту ночь светила луна.

— Почему так нескладно вышло? — отец щелкнул зажигалкой. — А Нина как выросла! Я ее на руки взял, а она платьишко одергивает. Маленькая женщина. Дочь.

— Поцелуй меня, — сказала мать.

У Нины закружилась голова. Где же гордость у матери? Она побежала, и камни зазвенели под ее ногами. Потом она сразу замерла и услышала отчетливый голос Волкова:

— Опять где-то обвал. Камни падают.

А мать сказала:

— Бедная девочка.

Утром Николай чистил ружье.

— Ты стреляешь? — спросил он Нину.

— Приходилось.

— Видишь красный камушек? Нина взяла ружье. У нее почему-то дрогнула рука. Заряд попал ниже.

— Смотри, — сказал Николай.

Он небрежно вскинул ружье, и маленькая серая птица, косо резавшая воздух крыльями, рассыпалась медленными пушинками, будто с горы вытрясли кукольную подушку.

— Эх, ты! — Нина смерила Николая презрительным взглядом. — Стрелок!

Два дня Нина не замечала Тополева, на третий, вечером, она потащила его к ручью для разговора.

— Тополев, — сказала она, — я бы ни за что с тобой не заговорила, но мне не у кого спросить. Завтра Волков идет на северный склон и берет меня в провожатые.

— Ну и что?

— Тополев, миленький! Ну как же ты не понимаешь? Ну ты пойми! Я не могу.

— Почему?

— Я дала слово, что буду ненавидеть его.