Хранители
Шрифт:
Заслужена ли эта популярность или просто раздута? Что ее вызывает и обеспечивает? На эти вопросы каждый читатель любого возраста так или иначе уже ответил сам; но чтобы сделать ответ полновесней, познакомимся с автором книги и окинем ее прощальным взглядом, — впрочем, надо думать, вы к ней еще вернетесь. Как всякое подлинное создание литературы, «Властелин Колец» — книга–спутник, и однократное ее прочтение лишь открывает знакомство с нею.
Долгая жизнь Джона Рональда Руэла Толкиена началась в Южной Африке, в семистах пятидесяти километрах к северо–востоку от Кейптауна, в 1892 .году. Впечатления раннего детства — суровый южноафриканский вельд — степь, — пышные оазисы, непонятный, чуждый и захватывающе интересный быт исконных черных обитателей тамошнего края (его на несколько дней «похитил» слуга–негр — показать золотоволосого белого малыша родной деревне) - прочно улеглись в памяти будущего писателя. Трех лет от роду мать увезла его в Англию; через год умер отец, а в двенадцать лет мальчик стал круглым
Но до женитьбы было еще далеко, когда разразилась первая мировая война; в 1915 году Толкиен ушел добровольцем (до 1916 года английская армия была целиком добровольческой) на фронт и участвовал в одном из самых кровопролитных сражений — битве на реке Сомме, где за четыре с половиной месяца на нескольких квадратных километрах земли легли убитыми шестьсот тысяч англичан.
Империалистическую войну Толкиен справедливо считал дикой и бессмысленной бойней; однако офицером был исправным. Солдаты его любили, а он говорил впоследствии, что только на войне по–настоящему оценил простых людей — своих упорных, насмешливых и немногословных соотечественников. Без этого не было бы Хоббитании — любовного изображения провинциальной Англии, ее обитателей и их нравов; а без Хоббитании и хоббитов не было бы «Властелина Колец», хотя замыслил свою эпопею Толкиен еще студентом, пытаясь найти новое, объединяющее художественное осмысление легенд Уэльса, ирландских и исландских саг, скандинавской мифологии, сказаний о короле Артуре и рыцарях Круглого Стола и древнегерманского эпоса.
С фронта он вернулся в ноябре 1916 года, заболев окопным тифом–сыпняком, от которого в 1914 — 1919 гг. солдат погибло не меньше, чем от пуль и снарядов, шрапнели и газа. Толкиен, однако, выздоровел. После тифа его признали негодным к строевой службе; в госпитале он начал писать свою эпопею. Тогда она называлась «Сильмариллион» — повествование о трех властительных волшебных кольцах (фольклорный мотив волшебных колец — один из самых распространенных). Чтобы сплавить разнородные мифологические и сказочные образы, нужно было придумать целый мир со своей историей, географией, растительностью и животными, народами и языками. Работа над «Сильмарнллионом», много раз прерывавшаяся и возобновлявшаяся, положила основу «Властелину Колец»: здесь придуманный и расчисленный мир ожил. Двадцать пять лет неустанного труда не прошли бесплодно: с первых же страниц ".Хранителей» мы вступаем в действительность, сотворенную вширь — на много стран и вглубь — на много веков. Открывается она постепенно, и всякое сказанное о ней слово опирается на тысячи подразумеваемых. В этом секрет плотности повествовательной ткани «Властелина Колец».
Конечно, придумывание вовсе не было прихотливым полетом необузданной фантазии, как в иных романах, именующихся почему–то «научно–фантастическими». Сказочно–мифологическая мозаика Толкиена создавалась вдумчиво и кропотливо: ее можно сравнить со складной картиной из многих тысяч частей, точно и строго пригоняемых друг к другу. .
На самом деле, кстати, «придумывалось» очень немного: даже имена Толкиен предпочитал испытанные древними сказаниями, — одни, как имена эльфов, пришли из языка былого кельтского населения полуострова Уэльс; гномы и маги именовались, как велели скандинавские саги и поэтический свод их — «Старшая Эдда»; люди награждались именами из ирландского героического эпоса. А уж когда он пускался придумывать — и существа и их имена — то тут, пожалуй, все было взвешено еще тщательнее, взвешено и подчинено законам народнопоэтического воображения. Толкиен очень настаивал на первичности языка («Язык предрешает мифологию», — многократно повторял он) - ведь он был одним из соавторов не имеющего себе равных по словесному охвату тринадцатитомного «Оксфордского словаря английского языка». Он имел случай и надобность вдумываться в состав и облик десятков тысяч слов, бытующих или бытовавших в родном языке, вобравшем в себя кельтское (а может быть, и кельто–славянское) начало, латынь, скандинавские, древненемецкие и старофранцузские влияния.
Словом, все складывалось как надо, но чего–то не хватало; и как всегда, оказалось, что не хватает самого простого — привязки к действительности, к собственному жизненному и активному языковому опыту созидателя, которому надо было превратиться в повествователя.
И это случилось: понемногу, великими трудами и нежданным их облегчением, причем здесь, опятьтаки как в истории человечества, сначала была сказка, вернее, сказка пополам с игрою. Дети профессора Толкиена каждый вечер ждали от него новой сказки. Дело нешуточное: тут осрамиться было нельзя, и однажды профессор, проверяя студенческую работу, обнаружил там случайный чистый лист и написал на нем: «В земле была вырыта норка. А в этой норке жил да был хоббит».
Что еще за хоббит? В мифологической вселенной Толкиена до той поры никаких хоббитов не было: все ее обитатели выстроились по ранжиру — оттого, должно быть, ничего и не получилось. Строй надо было привести в движение,
и это сделали неизвестно откуда взявшиеся в Средиземье «невысоклики» — толстоватые, простодушные, веселые и проворные малютки. С ними пришла тема Англии и тема современности, а кстати и естественная разговорная стихия повествования. И как–то вдруг стало ясно, зачем образовывались мифологические ряды. Затем, чтобы — в противовес тогдашним нацистским толкованиям «Песни о Нибелунгах», в которой хотели видеть прославление слепой и тупой преданности властителям, — утвердить преданность идее добра, готовность на смертельный риск и самопожертвование ради своей страны и своего образа жизни, но отнюдь не во имя национальной ограниченности, а для торжества культурного интернационализма. Толкиену, конечно, не хватало политического осмысления этого принципа; впрочем, обращаясь к произведению художественной литературы, лучше говорить о том, что в нем есть, а не чего недостает.Утверждение интернационализма — иначе говоря, братского союза, свободных народов — может естественнейшим образом опереться на общность и согласие народнопоэтического творчества. Так что долголетнее сотворение общей и многоразличной сказочно–мифологической действительности оказалось ненапрасным; тайный его мотив — преодоление искусственно насаждаемой империализмом национальной и человеческой розни — стал явным, живым, насущным.
История написания эпопеи говорит сама за себя. Возможность ее наметилась .в 1936 году, после того как выдумались, а вернее; обнаружились ее главные герои — хоббиты, то бишь соотечественники автора. В 1937–м была опубликована книга «Хоббит» — повесть о приключениях маленького зайцеподобного человечка в неожиданно большом мире, где происходит сложное взаимодействие добра и зла. Однако в «Хоббите» добро и зло расплывчатое, неопределенное. В самом деле, трудно сказать, чем здесь так уж хороши гномы или единственный представитель хоббитов Бильбо и чем так уж плохи гоблины, чем они, скажем, — хуже лесных Эльфов. Пожалуй, тем, кто читал «Хоббита» до «Властелина Колец», по–своему повезло: если читать их в обратном порядке, то «Хоббит» непременно покажется грубоватой, наивной, местами слащавой, а местами высокопарной, хотя безусловно занимательной книгой.
Предыстории «Властелина Колец» там тоже искать не стоит: недаром все, что нужно, и все, как нужно, пересказано в эпопее заново. При переиздании «Хоббита» в 1946 году Толкиен, правда, многое изменил и выправил (особенно по линии стиля) под знаком новой книги; но может быть, даже и зря. «Хоббит, или Туда и Обратно» — это просто сказочная повесть для детей, шутливая, игровая, немного, беспорядочная. И речь в ней идет не более чем о походе за драконовым сокровищем, и Бильбо вроде Шалтая–Болтая у Льюиса Кэрролла, и Гэндальф вовсе не мудрый маг, а всего лишь проказливый волшебник, которому невесть зачем понадобилось помогать корыстолюбивым гномам и сбивать на это дело Бильбо. Повторим еще раз: книга и сочинялась, чтобы развлекать детей на сон грядущий.
И все же без «Хоббита» не было бы и, «ВластелинаКолец». Больше всего впечатляет в первой книге выпуклое многообразие, естественность и правдоподобие представленного здесь в отрывочных картинках сказочного мира. В повести о хоббите неявно проступают черты сказания об открытии мира и о нравственном самовоспитании в процессе этого открытия. Словом, «Хоббит» стал для Толкиена черновиком давно созревавшего замысла. И он принялся — уже не для детей, а для себя и для взрослых друзей, суждению которых Доверял, — писать нечто странное: на первый взгляд как будто бы совершенно неподходящее продолжение намеченной в «Хоббите» истории случайно найденного Бильбо кольца. Но получилась история не про кольцо, а опять–таки про хоббитов — только уже не про одного из них, а про целый народец, про его образ жизни и склад характера, про его судьбу и место, в сообществе народов Средиземья.
А между тем время было смутное, тревожное, зловещее. По Европе расползалась фашистская коричневая мгла. Предав в 1938 году Гитлеру Чехословакию и попустительствуя фашизму, английское правительство по сути дела предало свою страну: никаких шансов выстоять против напора гитлеровских полчищ Англия не имела. Франция в следующем году не выстояла: просто обрушилась, как карточный домик. И все это так или иначе вошло в эпопею Толкиена, которая и приняла эпический размах к сентябрю 1939 года, когда, с началом второй мировой войны, над миром нависла угроза прекращения всякой истории, всеобщей гибели культуры и подмены ,ее фашистской идеологией, по–своему мифологизованной и даже претендовавшей на «народность».
Противостоять этой идеологии, обратившись к подлинным народно–поэтическим истокам культуры, к богатырской сказке и героическому эпосу, — вот какая задача властной волей истории встала перед одним из крупнейших и ученейших фольклористов мира, профессором Дж. Р. Р. Толкиеном. И способ выполнения этой задачи был под рукой: способ не научный, а писательский.
Работа над эпопеей замерла в 1942 году, в самое темное время войны, исход которой решался на Востоке (как и у Толкиена), на Волге. Происходило накопление эпических событий; и к 1944–му, когда на Востоке все было решено и западные державы наконец включились в прямое противоборство, эпопея стронулась с мертвой точки и обрела свой конец (Толкиен много раз подчеркивал, что она росла и менялась в процессе написания) в 1949 году.