Хранители
Шрифт:
Фродо благодарно и весело рассмеялся.
– Одну-то оставь, – сказал он Сэму. – Иначе, как мы переправимся через Андуин? Ладно, собирай свои пожитки, репей!
– Я мигом! – радостно откликнулся Сэм. – Вещевой-то мешок у меня уже собран. Только вот немного еды прихвачу...
Оттолкнувшись от берега, Фродо сказал:
– Значит, не удалось мне уйти одному. А ведь я, признаться, и рад, что не удалось. Ужасно рад, дорогой ты мой Сэм! Видно, так уж нам суждено судьбой – идти вместе до самого конца. Будем надеяться, что наши спутники сумеют отыскать безопасный путь. Но мы-то едва ли их когда-нибудь встретим.
– Гора с горой, говорят, не сходится, а мы ведь не горы, – возразил ему Сэм.
Два крохотных
Фродо усердно работал веслами, но легкую лодку сносило течением. Утесы Скалистого остались позади; рев Оскаленного явственно приближался. Сэм старательно помогал хозяину – и все же медленно, очень медленно пересекали хоббиты могучий Андуин.
В конце концов они добрались до берега у южных склонов лесистого Наслуха. Вынув из лодки вещевые мешки, они оттащили ее от воды и спрятали за большим серым валуном.
А потом, не мешкая, пустились в путь.
На этом кончается история Отряда Хранителей – Первая Летопись Великой Битвы за Кольцо Всевластья.
Хранители расходятся в разные стороны.
Вторая Летопись повествует об их судьбе во время ожесточенной борьбы между двумя могучими крепостями.
Завеса Тьмы разрастается и крепнет.
Третья Летопись рассказывает о походе Главного Хранителя к Ородруину и последней битве его друзей с Темными Силами.
Над Средиземьем занимается утро новой Эпохи.
СОТВОРЕНИЕ ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТИ
Еще не научившись читать, всякий ребенок узнаёт, что вначале была сказка, и волшебной сказкой открывается для него волшебный мир художественной литературы, мир животворного вымысла. На первой поре жизни действительность и сказка почти совпадают, по крайней мере, соседствуют и не противоречат, а подтверждают друг друга. Сперва так. Потом нередко наступает отталкивание от вымысла, и «всамделишное» и сказочное резко разграничиваются. Тяга к сказочному, однако, необязательно пропадает: одни продолжают читать сказки — того же Андерсена, например, — и совершенно всерьез сопереживают судьбу маленькой русалочки; другие увлекаются научной фантастикой, порой от сказок трудноотличимой; третьи с успехом совмещают то и другое, и все это, вместе взятое, вовсе не противостоит чтению книг о подлинной жизни, к которой читатели постепенно приобщаются.
Подлинной, сказали мы, но это вовсе не значит жизни без чудес, наоборот! Если мировосприятие подростка не тускнеет и не скучнеет, если он, как на самом деле ему и положено, видит окружающий — и не только окружающий — мир свежим и обостренным взглядом, то он и осознает жизнь как чудо и как обещание чудес.
Положим, к детской наивности и простодушию возврата нет, как и для человечества нет возврата к тому античному времени, искусство которого Карл Маркс считал «нормой и недосягаемым образцом». Но возврата и не нужно: чем больше в человеке настоящей «взрослости», тем ему легче с детьми, тем ему понятнее — на новом уровне — та правда, которую он сам ребенком видел в волшебных сказках. Ведь сказки сочиняют взрослые — и совсем не только для детей, хотя для них, разумеется, в первую очередь.
Распознавать сказочное и фантастическое в действительности, открывать действительность сказки, реальность фантастики — давняя задача литературы. Она осуществляется в разных формах: порой очертания волшебной сказки едваедва различимы за повествованием о реальных людях и реальных обстоятельствах, а иной раз — как, например, у Чарльза Диккенса и Р. — Л. Стивенсона, Германа Мелвилла и Н. Готорна,
Бальзака и Гоголя — этот скрытый контур проступает довольно отчетливо. В наше время тайное, древнее родство литературы и сказки сплошь и рядом становится явным, принимает характер нарочитого сближения; и не случайно именно в наше время написана замечательная и. уникальная сказочная эпопея Дж. Р. Р. Толкиена (1892 — 1973), первую летопись которой вы только что дочитали.И не случайно автор ее — английский писатель. Фантастическая струя всегда была очень сильна в английской литературе, отнюдь не в ущерб ее жизненности и правдивости. Фантастическим, вымышленным путешествием, заведомой «небывальщиной» была «Утопия» (в переводе с греческого — «Нигдения») Томаса Мора, что не помешало ей определить жизненную программу — борьбу за справедливое переустройство общества — многих поколений революционеров. Фантастичны две великие поэмы Джона Мильтона — «Потерянный рай» и «Возвращенный рай»; проникнута сказочной фантастикой последняя драма Шекспира «Буря»; фантастика скрепляет четырехъярусное строение «Путешествии Гулливера» — Джонатана Свифта.
Ближе к нашему времени стоит еще один знаменитый англичанин–фантаст, описавший для дочери друга два ее сказочных странствия, понять которые во всей их прелести и значительности может только взрослый читатель, не в обиду детям будь сказано. И «Алиса в стране чудес», и «Алиса в Зазеркалье» Льюиса Кэрролла — книги на всю жизнь, детские книги, в полной мере принадлежащие серьезной, большой литературе, потому что они не уводят от действительности, а ведут к ней, к пониманию ее чудесной подосновы: через сказку, через игру.
Описание этой подосновы в научных понятиях, терминах, формулах не делает ее менее чудесной — недаром великий Альберт Эйнштейн говорил, что всякий настоящий ученый в душе сказочник. Но возможно иное описание: в образах сказки и мифа, образах народнопоэтического творчества — золотого фонда коллективного воображения человечества, первичного осознания жизни, которое не отменяется, а обогащается историческим опытом, сопутствует ему. Образы эти лживыми не бывают — ложным может быть лишь их буквальное, огрубленное и примитивное понимание. Народность — высшая оценка литературы, и возвышенно звучат в применении к современному художественному произведению слова «былина», «сага», «сказание», «легенда», «эпос», «притча». А ведь все. это — близкая родня богатырской волшебной сказки, обогащенной памятью истории.
Вымысел непременно присутствует во всяком художественном произведении; больше того — вымысел–то и делает его художественным, сообщает ему ту емкость, благодаря которой изображение отдельного, неповторимого факта становится многозначным, включает в себя сотни и тысячи подобных фактов и даже предвосхищает, предуказывает будущие. И когда вымысел спаян с образами, знакомыми и близкими каждому читателю или зрителю, он может стать еще ёмче: недаром в живописи всегда так ценились и ценятся канонические сюжеты. С литературой сложнее, но, и здесь, скажем, Тиль Уленшпигель Шарля де Костера — героико–патриотическое переосмысление давнишнего героя народных побасенок: отсюда особая действенность этого образа.
Словом, новизна совершенно необходима, однако новаторство всегда есть продолжение традиции, и попытка продолжить традиции, обновить образы народнопоэтического творчества, приурочить их к нынешнему дню всегда достойна уважения и интереса. Если же эта попытка удается, в литературе происходит большое событие.
Таким событием и стала сказочно–героическая эпопея Дж. Р. Р. Толкиена «Властелин Колец». Само по себе читательское признание еще не может служить решающим доказательством ценности и содержательности книги, но кое о чем оно говорит. Эпопея вышла в 1954 — 1955 гг.; к 1968 году в англоязычном мире ее прочли более пятидесяти миллионов человек. Сейчас это число приближается к ста миллионам; и к тому же она переведена на четырнадцать языков. Так что вы, можно сказать, познакомились с самой популярной из опубликованных на английском языке после второй мировой войны книг.