Храни нас пуще всех печалей
Шрифт:
– Ну и не рассказывай, коли охоты нету, - согласилась Тамара, жуя колбасу.
– К нему пойдешь на весь Новый Год?
– Да, там сегодня рано выгонять не будут. Все, девочки, с наступающим вас всех!
– как можно радостнее поздравилась я.
– Пойду я, пожалуй...
– Стой, - приказала Тамара.
– С чем пойдешь туда?
– Коньяк, шампанское итальянское, медсестрам. Вина...
– Да не врачам, сама-то что жрать будешь? Ничего? Сдохнешь же...Эй, девочки, дайте-ка сюда вон тот контейнер с салатом, и колбаски киньте с огурчиком...вот так...на, Верка, хоть поешь там, пока ночь коротать будешь! Все, вали к своему, уж заждался, поди!
Неожиданная поддержка подняла настроение, которое в последнее время катастрофически падало ниже плинтуса. Признаков
Новый Год в больнице отличался для меня лишь одним - возможностью находиться рядом с Брианом не до одиннадцати вечера, а всю ночь. Главное - намыть полы, вынести горшки, сменить белье, где укажут и я могу сидеть рядом с кроватью, рассказывая то, что произошло со мной за день, делясь планами на будущее и описывая прошлое. А можно и вовсе ничего не говорить, только прижаться губами к бледному виску, где бьется синяя жилка, и слушать дыхание, поглаживая руку.
Раздав всему персоналу причитающиеся подарки, я намывала пол в коридоре, прислушиваясь к размеренным воплям из палаты напротив. Там лежал молодой мужик, к которому иногда приходила мать. Посидит, перекрестит его и уходит домой. Были тут и агрессивные, но с ними управлялись дюжие санитары, были и спокойные...временами, а потом впадающие в слезы и умоляющие забрать их отсюда. На время они исчезали, но потом их привозили опять и все начиналось сначала - посещения родственников, уколы, вопли и слезы. Смотреть на это было тяжело и противно, но другого выхода просто не было.
– Спасибо, Вера, - дежурная сестра, тоже Вера, тянула дочь и внука, болезненного бледного мальчишку лет пяти.
– Принесу домой твое шампуньское, выпью, да молодость вспомню у телика. Говорят, сегодня песни старые будут петь Королева да Киркоров. Не слушаешь их?
– Некогда мне, Верунь, песни слушать. А уж здесь и подавно.
Грязь в углу никак не хотела отмываться и я ожесточенно терла ее жесткой шваброй, прикидывая, сразу бежать менять воду или можно еще помыть и этой. Только потому я и не расслышала сперва то, что сказала Веруня.
– Так ему сказали - сядь, он и сел, а все равно как ничего не видит. Я как про это прослышала, дай, думаю, Веру обрадую, может она и не знает ничего?
– Кто сел, Веруня?
– Да Иван твой, говорю же тебе! Встать не смог, покачнулся и упал опять, но ведь стал шевелиться... да ты что, Вер, плохо тебе, что ли?
– Нет, Верунь, мне хорошо...- я села прямо на пол у стены и заплакала.
– Мне хорошо...
Просидев до утра около постели Бриана, я уяснила себе, что он ведет себя, как кукла - делает то, что ему велят. Прикажешь открыть глаза - откроет, прикажешь сесть - сядет. Правда, при этом взгляд остается потусторонним и отсутствующим, но по сравнению с тем, что он пролежал четыре месяца, это прогресс. Можно заставить его двигаться, а когда кровь бежит по венам, то и тело начинает оживать. Глядишь, голова включится когда-нибудь... Подленькую мысль о том, что она может вообще не включиться, я гнала прочь.
Теперь, когда я приходила, то заставляла его вставать, поворачиваться, ходить, пардон, в туалет, и даже есть. Делал он это с автоматизмом робота, но все же делал, а я постоянно говорила и говорила, надеясь поймать в любимых глазах хоть какой-то отблеск понимания.
Прошло полгода с тех пор, как Бриан лежал в больнице. Началась весна и днем можно было поймать первые теплые лучи солнца, под которым таяли сосульки на крышах и звенела весенняя капель. В очередное посещение меня вызвал к себе главврач и я пошла к нему в кабинет, перебирая свои прегрешения - а ну, как прикажет выгнать меня, что тогда делать?
– Проходите, Вера Георгиевна, присаживайтесь. Чай, кофе?
– Спасибо, Владимир Иосифович, не надо. Я слушаю вас.
– Хм... Видите ли, прошло полгода, как у нас в больнице лежит некий Иван, за которым вы тут ухаживаете. Мы сделали все возможное и зависящее от нас, но больше держать его в больнице мы не имеем права. Следователь
по его делу прислал нам заключение, из которого следует, что этот человек не проходил ни по каким делам по их ведомству, его нет ни в одной картотеке и базе данных, даже Интерпол ничего не может сказать о нем. С одной стороны это хорошо, потому что он чист перед законом, но с другой стороны...у него могла быть хоть какая-то зацепка для того, чтобы понять, кто он на самом деле. Судя по типу лица, строению черепа...словом, он не принадлежит к славянской расе, но за годы перестройки сюда понаехало столько всякой швали, что диву даешься, кого только не встретишь теперь в России. Даже неграм перестали удивляться, а ваш Иван все-таки скорее европеец, чем негр или азиат. Сейчас мы должны перевести его в психоневрологический интернат, но и там дело осложняется тем, что на него нет никаких документов. Я наблюдал за вами эти полгода, пока вы приходили сюда и склонен думать, что вы знаете о нем больше, чем сообщили всем вокруг. Не буду настаивать на вашей откровенности, чем меньше знаешь некоторые подробности, тем спокойней себя чувствуешь. Вы женщина молодая и образованная, сами решите для себя все, что считаете нужным. Интернат для таких больных - своего рода тюрьма, откуда будет не так просто выйти. Нужны будут заключения комиссий врачей, что данный человек не опасен для окружающих, что он не способен...– Владимир Иосифович, я понимаю, что туда его отправлять нельзя.
– Да, Вера Георгиевна, но и у нас оставлять его тоже нельзя. Для него был бы наилучший выход, если бы его забрали домой - судя по его поведению, он не агрессивен, склонен к подчинению и опасности для окружающих не несет. Возможно, что домашняя обстановка и ... близкие люди смогут вернуть его разум на место. По результатам поиска и розыска родные этого человека так и не нашлись...- врач откинулся на спинку стула и прямо посмотрел на меня через дорогую оправу.
– Не буду долго ходить вокруг да около...вы готовы забрать Ивана к себе?
Сердце подпрыгнуло в порыве радости и защипало в кончиках пальцев от адреналина. Готова ли я? Да о чем вопрос? Только вот...
– Да, я готова, Владимир Иосифович. Но существует большая проблема...документы. Это сразу привлечет внимание участкового, соседей...да хоть тех же врачей, которым вы сообщите о его выписке.
– М-да...
– врач замолчал, делая вид, что задумался.
– Все необходимые справки мы вам подготовим...заключения комиссии, выписки, рекомендации... все, чтобы можно было начать работу по восстановлению документов для вашего знакомого.
– Документов?
– переспросила я, думая, что ослышалась.
– Ему нужен будет паспорт, военник...
– Это вы будете уже решать без меня, - быстро открестился врач.
– Пока речь идет только о выписке вашего знакомого из нашего психиатрического отделения и, если вас устроит все, о чем мы говорили, то вы сможете продолжить это дело для него...
– Сколько...за выписку, сколько?
– Поймите меня правильно, Вера Георгиевна, это достаточно большая работа для всех врачей... бумаги должны быть подготовлены безукоризненно...
– Сколько?
Врач указал глазами на мою правую руку, где до сих пор красовалось обручальное кольцо лорда Магнуса. Кольцо и в самом деле было примечательное, хоть я привыкла к нему и не замечала, а предположить, что девица в застиранных джинсах и потертой куртке носит на пальце целое состояние, никто из окружающих и подумать не мог. Все считали, что у меня удачная бижутерия от Сваровски, и только главврач с ходу определил, что я имею. Мало того, что оно было золотое, но сам камень - прозрачный с розовым отливом - светился как будто изнутри, обрамленный россыпью более мелких осколков, впечатанных в причудливые навороты металла вокруг приподнятой коронки. Я считала его своим капиталом на черный день и мысль о продаже пока не посещала...пока, но видно, этот черный день настал и я молча отошла к раковине, чтобы с мылом стянуть кольцо с пальца. Врач наблюдал за мной с интересом до тех пор, пока я не положила перед ним раритет другого мира, мгновенно исчезнувший в его мягкой белой руке, поросшей редкими рыжими волосками.