Хелена
Шрифт:
На Белого Владыку у Жиюнны давняя обида, к старшим братьям — нежная сёстринская любовь.
В Тхеос Косом, мире богов, Госпоже принадлежит два Чертога: Сумеречный и Рассветный. Во втором обитают её праведники, в первом — те, кто оказался слишком хорош для Бездны, но слишком плох для богов. Люди-пустоцветы обречены вечно блуждать по поросшим асфоделями берегам реки забвения.
Жиюнна ставит своё клеймо только на собственности. Странно видеть его на душе предателя.
"Чем он Ей приглянулся?" — с досадой подумала я.
Мне действительно нравилось быть жрицей.
Я смерила призрака презрительно-насмешливым
— Как хорошо, что я вовремя ушла от Жиюнны. Скажи, каково быть семисотлетним пугалом для пауков и крыс?
— Не глумись над тем, чего не понимаешь, — прошипел призрак. С обретением видимого тела он перешёл на нормальную, слышимую речь. И хорошо — не люблю общаться безмолвно с личностями сомнительной репутации и свежести.
Я отметила тускло светящиеся зелёным клочья словно бы паутины на одежде и волосах призрака.
"Остатки заклятий доранлисского некроманта. Плохо дело. Надо скорее разговорить духа и вызнать его слабые места".
— Не понимаю, говоришь? — усмехнулась я. — Может и так. Бывало, родственники доводили меня до белого каления, но никогда я не желала им смерти.
— Я плачу за их кровь вот уже семь веков, дерзкая девчонка.
Раскаяние и алая роза… Интересное сочетание.
Известная мне с детства история о предателе заиграла новыми красками. Ворота замка Лерьэнов были открыты изнутри, в последовавшей резне погибло больше половины семьи. Мог ли хладнокровно обрёкший родичей на страшную смерть человек осознать вину и принять на себя наказание?
Маловероятно.
"Здесь что-то другое".
— Жиюнна не метит что попало и кого попало. Чем ты Её привлёк? — задумчиво спросила я, а затем нарочито небрежно добавила: — Может, происхождением? Ей особенно любы бастарды.
Дух кинул на меня взгляд, преисполненный такой злости и свирепости, что я сразу поняла: угадала.
"Очко в мою пользу".
У незаконных детей дворян часто бывают причины ненавидеть родню. У большинства из них благородная кровь только со стороны "меча", и когда отцы признают их — а Жиюнна следит за этим — и забирают от матерей, им сложно прижиться в новой семье. Насмешки, косые взгляды, постоянные придирки мачехи — вот только малая часть бед "детей страсти".
Ныне из всех знатных семей (если говорить о Вейларнии) к незаконным отпрыскам лояльны лишь Лерьэны, но их относиться ко всем своим детям одинаково научило несчастье.
Призраку на вид было лет семнадцать — то есть семьсот семнадцать. Очень сложный возраст: легко сорваться на безумный поступок.
Итак, он бастард.
— Почему ты позвал меня? Хотя нет, лучше ответь, как мне тебя называть? Постоянно использовать, даже мысленно, слова вроде "дух", "призрак" или "заблудец" попросту… некультурно.
— Далиан, — хмуро произнёс мой бесплотный собеседник. — Когда-то я носил это имя.
Стоя в печати Тэа, призрак не мог лгать. Уходить от ответа — да, сколько угодно. Но не обманывать.
— А я Элен. Приятно познакомиться, — я лучезарно улыбнулась. Страх отступил — от знания истинного имени духа недалеко до власти над ним. — Почему же ты стал предателем, милый Далиан?
Юноша-дух бросил на меня один из своих полных ненависти взглядов.
"Как всё запущено".
— Ты за что-то платить. Если не за свои грехи, то за чужие. У тебя
есть история, причём настолько слезливая, что растрогала даже Жиюнну.Судя по сжавшимся кулакам Далиана, моё предположение попало в цель.
— Предателем был дорогой тебе человек, не так ли?
Призрак с неохотой кивнул. Как ни неприятно было признавать, печать Тэа действовала превосходно.
— Девушка? А может, любовник?
— Он был моим родным братом! — яростно прокричал призрак.
"Вот оно как. Бедняга расплачивается седьмой век за то, что был слишком хорошим братом".
Сомнений быть не могло — за возможность искупить чужой грех, Далиан заплатил богине жизнью, а заодно и посмертием. Совсем ещё юный… Должно быть, он боялся умирать.
"За жизнь Андрэ я заплатила любовью богини. Достойная цена за величайшую драгоценность".
— Мы близнецы, сыновья наследника рода Лерьэн и одной из его многочисленных любовниц. Когда нам исполнилось двенадцать, отец признал нас, забрал от матери и представил новой семье. Я и брат старались добиться их уважения, но в те времена Дерзкие ценили только воинов. В материнском доме мы не обучались военному делу, и потому всегда проигрывали родичам-сверстникам.
Болезненно-хрупкий, нежный, даже отчасти женственный Далиан мало походил на бойца. Если бы не характерная линия скул и зелёные глаза, я бы вообще не признала в нём Дерзкого. Должно быть, его мать была танцовщицей или менестрелем — последователи Эва отрицают насилие и считают, что почти все проблемы можно решить словом; в этом духе они воспитывают и детей.
"Бедняга родился не в то время. Сейчас ему было бы легче… Хотя кого я обманываю?"
— Однажды отец взял меня и брата вместе с другими мужчинами рода на битву. На фамильных землях объявился отряд наёмников — их лидер решил воспользоваться слабостью Лерьэнов и захватить часть наших владений. Говорили, будто в его жилах текла толика благородной крови… гораздо более благородной, чем у Дерзких. Откупиться от него не удалось, убедить — тоже. Оставалось лишь разбить его людей в сражении, но наёмники были лучше вооружены и подготовлены.
Помочь нам могла лишь хитрость. Одна из моих сестёр — о, отец не упускал ни одной возможности бросить семя в плодородную почву! — родилась с даром творения иллюзий. Её способностей едва хватало, чтобы одурачить полсотни мужчин, но дед решил рискнуть. Мы должны были напасть ночью: внезапность, знание местности и чары выступали на нашей стороне. Я и брат радовались как маленькие, что нас наконец-то признали достойными, — дух криво усмехнулся и с горечью произнёс: — Мы были глупы. Разве убийство делает отрока мужчиной?
"Суровые времена рождали жестокие нравы. Защищать себя и других любой ценой — вот что значило быть взрослым тогда. Ты умер совсем ещё мальчишкой, Далиан".
— Мы проиграли, а мой брат попал в плен. За него запросили выкуп — чересчур большой для благородной, но бедной семьи. Я несколько дней упрашивал отца всё же заплатить, но он лишь повторял, что если отдадим деньги за брата, то не сможем пережить зиму. "Один не стоит всех", — говорил наследник Дерзких. Я силился, но не мог его понять. На третий день уговоров отец привёл меня к домашнему алтарю Эва. "Молись, сын", — сказал он. — "Если бог любит нас, Он откроет иной путь".