Чтение онлайн

В ответ Шакс лишь слегка поворачивает голову к пастырю, и тот ощущает на себе взгляд невидящего белесого глаза. Улыбка пастыря тут же скрывается в огромных щеках.

Корд откашливается, а затем продолжает проповедь:

– Пятнадцать лет прошло с того черного дня, что окрещен вечным проклятьем! И я хотел бы вспомнить историю великого Лифантии. Каждый ее знает, но повторение только укрепляет нашу веру! С вашего позволения, благочестивые хегальдины, я прочту его историю, дабы не искажать ни единой детали, запечатленной в страницах Геннории!

– Давно пора знать ее наизусть, как подобает пастырю, – равнодушно произносит генерал Шакс.

В ответ Корд морщится, не отрывая взгляда от книги.

– Возжелал

хегальдин себе крылья, тень которых могла укрыть десятерых, возжелал он долгой жизни себе, завидуя тем, кто безмятежно летал с самого детства. И тогда возвел он взгляд к небу, к кроне великого древа Колосс, ведь там растут плоды – дар богов для всякого, кто сумеет долететь до них и вкусить их плоть. И крылья вкусившего скроют под собой все живое, и жизнь вкусившего не будет знать течения времени! Имя хегальдина того – Лифантия. Крылья его так и не выросли, ведь не смог он сделать себя счастливым. Тогда вознамерился Лифантия возвести лестницу в самое небо, к кроне самого Колосса! Незамедлительно начал он работу и обрывал ее лишь сном. Днями и ночами он строил лестницу из камня. Год за годом. И когда лестница достигла середины Колосса, боги узрели результаты стараний Лифантии и признали их корыстными и нечестными! Обрушили боги гнев свой, и разрушили строение Лифантии! Но не прошло и года, как новая лестница вновь начала расти, и узрели боги тогда великий труд, вложенный в нее. Ведь сквозь боль, усталость и слезы, тот не поднимает взгляд к небесам, а лишь работает, не зная пощады к себе. Ощутил в тот момент Лифантия теплый ветер под собой, что понес его ввысь, к ветвям Колосса, к плодам, которые он заслужил тяжелым трудом, сравнимым с тем, который нужно приложить, чтобы долететь на своих крыльях.

Пастырь Корд с хлопком закрывает книгу и, потерев глаза, продолжает:

– Отсюда мы понимаем, дорогие хегальдины, что не сколько материальный достаток делает нас достойными неба, сколько труд и самопожертвование! Спасибо вам за внимание! И да будут ваши крылья достойны небес!

– Истина, тоже мне, – фыркает Гремори, обращаясь к Ситри. – Работай, молчи и верь. Вот и весь корм для «серых», а?

– Мне надо домой.

– Да ладно, а как же работа?

– Я пойду, мне нездоровится. – Ситри еще выше натягивает шарф и почти бегом устремляется к жилым кварталам.

– Эй, ну? Ты заболела?

Гремори смотрит ей в след. Он недовольно встряхивает маленькие крылья и шагает в противоположенную сторону.

«Серые» толпятся, косо посматривая на «летунов», после чего, большая часть первых направляется в поля. Гремори думает, что лучше слышать шум ветра, чем ворох голосов. Стереотипные приветствия, пожелания, и каждое утро начинается одинаково, и граница между подобными днями все прозрачнее. Создается впечатления, что жизнь – один бесконечный день, без начала и конца. Ведь если наложить воспоминание позавчерашнего дня на вчерашнее – различий не увидеть. Один день. Жалкий, бессмысленный. Мы лишь скот, думает Гремори, что кормится сказками и верой, которые дают нам «летуны». Рабы, которые верят в то, что могу стать равными богам. Без кандалов, без кнута. Только вера. А вечером все запивается вином или самогоном. Он поднимает голову, и небо кажется ненастоящим. Картонным. Может, за ним ничего и нет? А земля подобна бумаге? Мы лишь кучка слепцов, шагающих на работу, мечтая о свободе лишь потому, что кто-то показал нам, что такое свобода. Счастье, полет. Показал дорогу. Такую близкую, но недостижимую. И все это под видом священных законов. Чтобы не сдохнуть от безумия.

***

Гремори поднимается с колен, со стоном разгибая затекшую поясницу, и всматривается в руины лестницы Лифантии. Наверное, он достроил ее, узрел истину, а затем спрыгнул. Не все должны летать – ведь кто-то должен расплачиваться за возможность летать остальным.

Вокруг

сотни «серых» хегальдин, гнущих спины на полях, среди боли, частых ругательств, среди грязи; и всю жизнь на земле. Хотя, все рождены, чтобы летать. Гремори оглядывается в надежде увидеть Ситри, но ее нигде нет.

И только намного позже, в то время, когда небо наливается красным, а край солнца касается заходит за горы, звучит звон колокола. Конец очередного рабочего дня. Хотя, думает Гремори, это лишь временная передышка, ведь день никогда не заканчивается. Переодевшись, он сразу же направляется к Ситри. Короткий взгляд на район «летунов», где зажигаются огни и улицы вспыхивают янтарным светом. «Все равны, – постоянно твердит пастырь». Но странным образом «летуны» отгородились от «серых» с помощью реки.

– Эй, Гремо, а куда это ты? Пошли лучше посидим, выпьем.

Гремори отмахивается и уходит.

Район «серых» не освещается, поэтому приходится идти осторожно, чтобы не споткнуться.

Нам достается лишь тень, ворчит про себя Гремори, стуча по двери, тень и маленькие крылья.

– Ситри? Ты дома? Ситри, это я, открывай.

Ситри открывает, но тут же отворачивается.

– В чем дело? Заболела?

– Замолчи, – быстро говорит она. – Я хочу тебе кое-что показать. Пойдем.

Гремори ступает за Ситри в небольшую комнату; его внимание привлекает зашторенное окно и одинокая свеча на столе рядом с Геннорией.

– Неужели перечитываешь эту чушь?

– Да, представь себе, перечитываю! Уже не в первый раз, я просто… – голос Ситри надламывается, а крылья прижимаются к спине. – Я хочу тебе кое-что показать.

Она поворачивается к Гремори, убирает волосы с плеч; и только сейчас тот замечает ее красная глаза и слезы на щеках. Ситри быстрым движением снимает шарф, начинает расстегивать верхние пуговицы куртки.

– О! Ты что же?.. – Гремори не успевает договорить, как его взору открывается потемневшая кожа между грудей Ситри, и такие же темные ответвления сосудов, ползущих к шее.

– Не смывается, – всхлипывает она. – Я не хочу, я не знаю откуда!.. Как?..

Гремори видит припухшие царапины. Он молчит, почти физически ощущая, как в мозгу гаснут все мысли. Лишь тьма, которая обостряет восприятие реальности, и эта реальность нещадно вгрызается в него.

– Я хочу обратиться к пастырю.

– К Корду? Ты с ума сошла?! – вскрикивает Гремори. – Он прикажет убить тебя также, как Лераиша, также, как Воулу, Ливиарию. Как всех остальных! Ты же помнишь, как рубили крылья? Помнишь, как высушивали глаза солнцем?

– Перестань! Я не такая, как они! – Ситри лихорадочно застегивает пуговицы и снова обматывает шею шарфом; она садится на кровать, опуская лицо в раскрытые ладони. – Я не такая, ты же видишь. Мои глаза не черны. Может, у меня есть шанс, может, пастырь знает, как избавиться от этого!

– Корд – старый дурак!..

– Какая разница, если есть надежда на спасение! Если я не воспользуюсь ею, меня все равно казнят.

– Тебя казнят в любом случае! Ситри, ты же не дурочка, которой промыли мозги, ты же знаешь…

– А может, я хочу быть такой дурочкой! Хочу верить в то, что мои крылья однажды вырастут и я буду счастлива! Мне хочется верить, даже если это ложь! – Ситри сдерживает плач и отворачивается к окну. – Какая разница. Думаешь горше узнать о том, что все вокруг вранье – лишь в старости? Тогда я уже буду смиренно ждать своей смерти. Но что делаешь ты? Цинично-ироничное мышление спасает тебя, а? Или тебе важнее выделить себя из толпы? Ты считаешь всех слепыми дураками, но сам ведь ты бессилен. И не лучше остальных. Твоя правда не делает тебя сильным. Твоя правда убивает в тебе любые зачатки счастья. Странно, что ты не становишься шейдимом, ведь в тебе столько ненависти. Наверное, сосуд для нее у каждого разный – кто-то раньше, кто-то позже…