Грех
Шрифт:
На четвертый день мы услышали крик. Высокий и долгий звук. Потом снова. И снова. Тот же крик. Мы бросились в ее комнату. Она пыталась запереть окно.
— Я отпустила его. Он ушел. Только что. Он хотел уйти. Он не хотел остаться. Я не смогла удержать его. Но он здесь.
Обняв себя за плечи, она раскачивалась из стороны в сторону.
— Вернись, Губерт! Вернись! Пожалуйста, пожалуйста, Губерт! Вернись!
В отчаянии она обернулась к нам.
— Я не хотела будить его. Он так спокойно спал. Он заснул во мне. Я боялась, что вы разбудите его. Когда вы приходили сюда и заговаривали
Мы стояли, напуганные. Нам казалось, мы окаменели от той боли, которая исходила от нее. Невольные свидетели безумия.
Позже она согласилась проконсультироваться с врачом. Они уединились и долго о чем-то беседовали. Выйдя от нее, доктор сообщил нам, что она заснула. Возможно, она проспит долго. И она спала долго.
Самое страшное осталось позади.
12
— Компания «Дервент Хардинг» обратилась с предложением к «Альфе». Нам нужно все обдумать.
Мы сидели за столом, наспех накрытым к обеду.
— В свое время Совет действовал достаточно энергично, Рут. И, несмотря на то, что я являюсь его председателем, наше влияние минимально.
— Знаешь, папочка, я подумала, не создать ли мне новый издательский отдел в «Альфе»… Может быть, не сейчас, а немного позже, когда Вильям подрастет.
— Ты никогда раньше мне не говорила о подобном намерении.
— Ну, я хотела удивить тебя.
— О, уж это-то тебе всегда удавалось. Рут, у нас есть обязательства перед компанией.
— Нечто вроде корпоративного «положение обязывает», папочка?
— В какой-то степени. Нам принадлежит большая часть акций, — продолжил он, — но Совет считает, что предложение должно быть обсуждено и с другими держателями акций. Я намерен снять с себя полномочия председателя.
— И что будет с «Альфой», если предложение будет принято? — спросила я.
— Издательство сохранит свое название, но оно станет собственностью компании «Дервент». Это значит, что мы теряем наши права. Неплохая идея, как вам кажется? А, Элизабет?
Он повернулся к ней. По-прежнему в трауре. Уже почти четыре года.
— Я думаю, что мы должны принять решение Совета, каким бы оно ни было. Я не принимаю участия в делах «Альфы».
— Но издательство создал твой дед. Оно существует благодаря ему, — вмешалась мать.
— Но мы-то тут ни при чем, — заметила я.
— Рут, — грустно проговорила мама, — дорогая моя, знаешь… я очень рада, что ты решила организовать свое дело, это было бы прекрасным дополнением к тем журналам, которые выпускаются издательством. Но я уверена, что Совет будет против.
В конце концов было решено, что следует пригласить директора компании «Дервент» на ленч в Лексингтон в следующее воскресенье, чтобы переговорить со всеми членами семьи. Судьба «Альфы» должна решаться в подобающей обстановке.
— Согласны? — отец переводил взгляд с одного на другого.
Мы закивали.
Внезапно я почувствовала трепет. Дрогнет ли занавес, сотканный ангелом?
13
Деревянные
двери, ведущие в главный холл лексингтонского дома, распахнуты настежь. Небесно-голубая комната с каменным французским камином.По обе стороны от камина — две софы. Словно часовой, караулящий огонь, — темно-зеленый мраморный стол. Деревянные двойные двери. Розовато-красные высокие столики, покрытые расшитой тканью. Черные кресла с высокими спинками и обитыми гвоздями ручками с презрением смотрели на того, кто осмеливался сесть.
В висевших с двух сторон от камина зеленых лампах отражались парк и дальние отсветы озера. Простенки между окнами прикрывали лишь тяжелые зеленые бархатные портьеры. Мрачная, суровая обстановка.
В северной части дома находилась небольшая библиотека. В ней собирались, чтобы поиграть в карты, в шахматы или для чтения.
Столовая, с длинным столом из красного дерева, серебряными канделябрами и огромной картиной, написанной на какой-то религиозный сюжет, легко могла служить часовней.
Все комнаты тонули в полумраке. Через манящие окна свет вытекал из дома.
Вслед за отцом сэр Чарльз Гардинг пересек эти комнаты. Он шел сквозь нашу жизнь.
Ему было сильно за сорок. Полный, с широким простоватым лицом. Я протянула ему руку, и он пожал ее, серьезно, без улыбки.
Он повернулся к Элизабет. Она, как обычно, была в черном. Отдавала ли она себе отчет в том, что этот цвет подчеркивал ее бледность? Что этот контраст придает ее облику силу, которой она не обладала? Нет, эти соображения вряд ли могли прийти в голову Элизабет. Это была моя область. Лицо, лишенное косметики, строгая прическа придавали ей вид монахини. Я заметила, что, когда он взглянул на нее, в его глазах промелькнуло удивление.
Закончив последние приготовления к ленчу, в комнату вошла мать. Ей достались учтивый поклон и вежливое пожатие руки.
На сэра Чарльза Гардинга произвели впечатление наши розы. Выслушав комплименты, мама, питавшая тайную страсть к розам, вспыхнула.
Розы не только организовывали пространство комнат, но и определяли распорядок недели моей матери. По понедельникам и четвергам она совершала ритуал их размещения по темно-зеленым фарфоровым темницам. На длинных стеблях, с прямой, почти мужской осанкой, эти розы — Садовый Риггерс — цвели круглый год.
В маленькой кухне, надев нитяные перчатки, моя мать дважды в неделю извлекала из коробки хирургических инструментов хищный секатор, готовый вонзиться в плоть своих беспомощных жертв, и осторожно клала его на идеально чистый желтый стол. Потом она брала небольшой, хорошо отточенный, похожий на кинжал нож и делала надрез в нижней части зеленого стебля.
В кашемировом свитере и скромной юбке, иногда в панамке, погруженная в одно из самых успокоительных занятий — аранжировку букетов, — она представлялась мне воплощением безмятежности.
Как и полагается образцовой хозяйке, она пригласила всех к столу.
— Хочу вас заверить, — сказал сэр Чарльз, усаживаясь по правую руку от матери, — что я не собираюсь ущемлять ваших интересов.
Он помолчал и добавил:
— Это не в моих правилах.
Его голос звучал как-то странно, он говорил отрывисто, почти резко.