Чтение онлайн

На фоне белых стен он разместил геометрические формы мебели. По углам стояли кремовые шезлонги, черные стулья образовывали правильный круг, идеальный треугольник из низких деревянных столиков с литыми ножками — он говорил, что это антикварные индийские столы. Старинный глобус красовался в гостиной, а напротив него возвышался телескоп.

Комната Вильяма была маленькой, выдержанной в лютиково-желтых тонах. Его кроватка застилалась покрывалом, на котором ядовито-желтые коровы и пастухи, казалось, гоняются друг за другом по желтому полю в цветах. Оно нравилось ему, и он делал из покрывала что-то вроде тряпичной куклы, покорной и любимой.

Наша спальня являла собой контраст

голубых и темных тонов. Доминик устроил для меня небольшую гардеробную, в которую вела замаскированная дверь — у меня был от нее ключ. По одну сторону были развешены платья, сидевшие в обтяжку, — наряды, которые особенно нравились Доминику. Аккуратными рядами стояла обувь. На полках — стопки заботливо сложенных свитеров, отливающих черным, кремовым, красным. На маленьком туалетном столике — очаровательный беспорядок кремов и пудр. Менее очаровывающие взор предметы лежали в ящиках стола.

Именно там, в тесной темной комнатке, я хранила вещи Элизабет. Высокие каблуки — черный лак. Две пары шелковых трусиков, оливково-зеленые и черные, которые я переделала, подогнав к своей фигуре. Носки. Заколка для волос — новое приобретение. Берет. Почти новый.

Я знала о скрытом сексуальном смысле всего этого и отдавала себе отчет в тех намерениях, с которыми я надевала ее вещи. Но в моем поведении не было тоски по телу Элизабет. Нет. Настолько требовательна я не была. Казалось, Элизабет не нуждалась в этих вещичках. Так ли это было? Столько различных мелочей. Из года в год.

В первое время после замужества я тщательно прятала свои трофеи под грудами одежды. Или же засовывала их глубоко в ящик. Но время шло, моя гардеробная все более обживалась мной, и я перестала бояться вторжений. Я расслабилась. Обычно я не пользовалась этими вещами.

Они предназначались для особых целей. Я смотрела на них и думала о теле Элизабет. Я впадала в своего рода транс, кружа по своим владениям, погруженным в полумрак.

После замужества мое отношение к Доминику не изменилось. Я радовалась своей власти над ним. Я знала, что это не столь уж большое достижение. Не требовавшее особого искусства. Но я не была амбициозна. Мало кто по-настоящему амбициозен. Возможно, в нас есть какое-то древнее генетическое знание. Большая часть человечества не стремится владеть миром, угадывая череду разочарований. Люди предоставляют немногим слепцам искать тропинки к мудрости. И наблюдают, как те попадают в ловушки, приносят себя в жертву, и состязаются друг с другом. Гораздо удобнее занять место среди зрителей и следить за тем, как актеры выпутываются из положений, доигрывая пьесу до конца.

Возможно, материнство заворожило меня. Время шло. Я была словно в тумане. Я продремала пять лет. Телефонный звонок.

Телефонный звонок в Лексингтон, где мы с Элизабет решили провести выходные дни. Наши мужья были в отъезде.

Я подошла к телефону. Я слушала. Потом медленно положила трубку на рычаг и долго стояла в гостиной. Одна. Потом я отправилась искать ее. Она подрезала розы в саду.

Она обернулась. Что-то в моем лице подсказало ей, что она должна бежать прочь от меня. Через лужайку, минуя террасу. Через парк. Она то шла, то бежала, спотыкаясь, продираясь сквозь кусты, к озеру. Она пыталась скрыться от того, что знала я. От того, что я должна была сообщить ей. Когда я догоню ее. Или когда она остановится. Не раньше. Это был вопрос мужества. Ее мужества.

В конце концов она величественно обернулась ко мне.

Я с трудом разомкнула губы.

— Нет. Нет! — закричала она.

И она рухнула — в решающие минуты жизни тело имеет свои права.

Я была

вестником того, что заставило ее тело предъявить свои права. Это была случайность — Доминик уехал в Калифорнию, мои родители гостили в Лондоне. Я стояла и смотрела, как слова, произнесенные мной, вьются вокруг нее. Я слушала, как она дышит. Звуки, исходящие от умирающей женщины. Звуки, словно острая бритва, кромсали воздух.

Стоя на коленях, она царапала землю. Но та не поддавалась. Она намеревалась уступить только, чтобы принять его в себя.

Это был конец для Элизабет. В одну секунду вся ее прошлая жизнь умерла. И только она осталась жива. Она выжила, и это было поразительно. Смерть лишила ее защиты. Я поняла это в минуту отстраненной бесчувственной жалости. Я опустилась на колени рядом с безутешной вдовой. Я подумала, что теперь я не смогу разбить их союз. И ее веру в Губерта. У меня было такое чувство, что у меня вырвали добычу из рук.

Разные чувства осаждают нас во время похорон. Но меньше всего при этом мы думаем о смерти. Похороны проводят окончательную черту раздела между нами и ими. Как чужая жизнь, так и чужая смерть порою представляются нам нереальными.

И только иногда смерть вызывает боль. В тот день Элизабет испытывала боль. Ее лицо распухло, словно все соки, лимфа и кровь вдруг поднялись из глубины тела, сминая кости. Но в ее глазах таилось странное спокойствие.

Мне ее горе казалось чрезмерным. Но я не могла не чувствовать всю его глубину. Я держалась в стороне от нее.

Я думала, что через год или через пять лет красивый Губерт станет тенью, утратит какую бы то ни было реальность, и второй муж Элизабет будет с почтением относиться к памяти о нем. У меня не было сомнений в том, что Элизабет снова выйдет замуж. Чем будет для нее Губерт тогда?

После мессы и громогласного Dies Irae Элизабет — отец крепко держал ее за локоть, — а вслед за ней родители Губерта, дрожащие, старавшиеся держаться без посторонней помощи, возглавили процессию, двигавшуюся по нефу церкви семнадцатого века. Я шла рядом с плачущей матерью. Я была совершенно спокойна. Доминик не присутствовал на похоронах. Он был добр и сентиментален. Он повез ничего не понимавшего Стефана и возбужденного Вильяма к друзьям в Шотландию.

Присутствовавшие на похоронах англичане перешептывались по пути на скромное кладбище, где покоились предки Губерта.

— Эти автокатастрофы — настоящее бедствие. Столько людей погибает под колесами…

— Спасибо, хоть никто больше не пострадал…

— Понадобилось много времени, чтобы извлечь его… ужасно…

— Он был страшно изуродован. Все переломано…

Француз старательно подыскивал слова.

— Все… все кости переломаны…

Элизабет привели с кладбища, и она, не проронив ни слова, вылетела в Лондон. Она отказалась присоединиться к семье Губерта, собравшейся в Ле Кипре, замке Баатусов. Сгорбившись на заднем сиденье машины, везшей ее в Лексингтон, она молчала.

Когда мы приехали домой, она сразу же ушла в свою комнату. Всем своим видом она показывала, что не нуждается в нас. Она стала затворницей. Шли часы. Дни. В молчании.

Ни единого слова, ни звука. Когда мы приносили ей еду и пытались заговорить о том, что нужно вызвать врача… предлагали ей помощь… она так смотрела на нас, словно наши слова доставляли ей физическую боль.

Родителей все больше и больше пугала ее немота. Я пыталась успокоить их. Я знала, что Элизабет оправится от удара. Она увидит в этом свой долг. Долг по отношению к Стефану, к своему сыну. Долг избавить от страданий тех, кто так любит ее. Ее же страдания касались лишь ее одной.